Обед с Виталием Малаховым

Маститый режиссер и руководитель столичного Театра на Подоле, новому технологичному зданию которого досталось от киевлян, откровенно высказывается об этом скандале, рассуждает о театральном буме в Киеве и показывает в телефоне своих собак

Екатерина Иванова

Виталий Малахов, один из самых известных режиссеров театрального Киева, директор и художественный руководитель скандально известного Театра на Подоле, легок на подъем. Узнав, что НВ зовет его пообедать, он тут же соглашается и предлагает встретиться в ресторане Kartata Potata — вотчине его дочери, актрисы и телеведущей Даши Малаховой.

Двухэтажное помещение на углу Пушкинской и Прорезной раньше было банком, еще раньше — советским гастрономом, о чем напоминает бирюзовая кафельная плитка на стене, чудом сохранившаяся с тех времен.

Мы выбираем столик в углу, а со стены нам улыбается хозяйка заведения. Вокруг портрета в золоченой раме — деревянные разделочные доски.

— Солнышко, — подзывает официантку Малахов, — меню, принеси, пожалуйста.

Тут же он признается, что с удовольствием ограничился бы кофе. Формат обеда оказывается под угрозой, и я прошу режиссера подумать, что могло бы пробудить его аппетит.

— Может, тортик? — робко вклинивается в разговор “солнышко”.

— Да куда мне? — критично оценивает свою конституцию Малахов и заказывает капустно-морковный салат Здоровье. Спустя пару минут он меняет заказ, выбирая запеченные овощи. А для старта просит принести американо с молоком.

Себе по совету официантки я беру салат с креветками и травяной чай.

В последнее время 63‑летнему Малахову, семикратному лауреату престижной театральной премии Киевская пектораль, обладателю еще более престижной Шевченковской премии и вообще человеку знаменитому, живется непросто. С тех пор как после длительной реконструкции с Театра на Подоле сняли леса и киевляне увидели обновленный театр, режиссер оказался в эпицентре их негодования.

Расположенное на знаменитом Андреевском спуске, где почти полностью сохранился старый Киев, современное здание театра в форме куба действительно выбивается из общего архитектурного стиля. С чем только не сравнивали здание возмущенные киевляне, называя его и саркофагом на ЧАЭС, и храмом ситхов, и даже мавзолеем императора Палпатина.

— Театр не должен внешне выглядеть очень красиво, — озвучивает свою примирительную позицию режиссер. — Он должен соответствовать своему времени. Пусть, когда придет счастливое время, мамы, проходя с детьми мимо, будут говорить, что этот театр был построен в военное время, поэтому он похож на бронетранспортер.

Более € 5 млн на обновление театра выдала принадлежащая президенту Украины Петру Порошенко компания Roshen, о чем сообщает табличка на фасаде. Этот факт также стал поводом для недовольства некоторых критично настроенных соотечественников.

— Чтобы город не забыл, от кого подарок? — подначиваю Малахова и я.

— Я со многими вещами мирился и мирюсь, — вздыхает он. — И с этой в том числе. Они не просят ни одного квадратного метра площади, не просят, чтобы там стояли магазины с их конфетами, не просят оформления рекламы с использованием их корпоративных цветов. Но они хотят табличку. Будем говорить так: а почему нет?

Тема восприятия здания с множеством новых технических возможностей, позволяющих превратить любой спектакль в 3D-шоу, о котором долго мечтал режиссер со своей труппой, задевает его за живое. Но Малахов виду не подает.

— Не с позиции режиссера, который так долго ждал свой театр, а киевлянина, который любит город, как считаете: театр на своем месте? — спрашиваю я.

— Есть петиция, собравшая 10 тыс. голосов, чтобы вернуть Андреевскому спуску вид XVIII столетия. Но это значит разрушить все, — уже кипятится режиссер. — Потому что в XVIII веке там было три дома.

По его словам, до 1987 года Андреевский спуск был мертвой в культурном плане улицей. И только появление Театра на Подоле превратило его в “киевский Монмартр”. Тут открылся театр Колесо, затем Музей Булгакова, затем Музей одной улицы и Карась Галерея.

Малахов объясняет, что весь кирпич, из которого сложена нижняя часть обновленного театра, клеймен старинными киевскими печатями и куплен едва ли не поштучно. В то время как остальной Андреевский спуск, по его словам, — сплошная декорация.

— Все эти башенки — бутафорские, — презрительно морщится режиссер.

Сегодня театр наконец сдан в эксплуатацию, но облегченно вздыхать пока рано, считает Малахов.

— Я прекрасно понимаю, что до сих пор и мне, и актерам многое прощалось. Про нас говорили, если что‑то было не так: “Ну, у них же даже здания своего нет”. Сейчас будет все наоборот, станут говорить: “Блин, да как же так, у них же все есть”.

Поработать на ультрасовременных подмостках уже выразили желание многие украинские режиссеры, чьи имена сейчас на слуху, — Влад Троицкий, Юрий Одинокий, Максим Галенко и Стас Жирков.

— Я хочу сделать Дом культуры, или, как сейчас говорят, хаб, — делится планами Малахов. Сам он не думает отходить от дел, хотя три года назад перенес серьезное заболевание, которое заставило пересмотреть взгляды на жизнь.

— Я вижу в себе иродовские черты, — улыбается режиссер. — Это когда ты выстраиваешь империю, а тебе сообщают, что сегодня родился кто‑то, кто придет на твое место.

— Это пугает?

— Я думаю, это характерно для всех пожилых режиссеров, но мы стесняемся или не хотим в этом сознаться. Я, как Чехов, который выдавливал из себя раба, выдавливаю из себя Ирода, сознательно приглашая Жиркова, Галенко и всех остальных. Они дерзкие, смелые, я бы у них поучился.

Нам приносят еду. И пока официантка расставляет приборы и тарелки, я спрашиваю, как изменился театр за те 30 лет, которые Малахов занимается режиссурой.

— Не знаю, с чем это связано, но сейчас — расцвет, — улыбается Малахов, приступая к овощам.— В театры не достать билеты. Такого, как сейчас, не было никогда.

В столице интерес к театру, по мнению Малахова, проснулся пять лет назад, когда появилась целая плеяда молодых талантливых режиссеров.

— У нас [режиссеров старшего поколения] все‑таки в значительной степени присутствовала некая “советскость”: и под спонсоров укладывались, и под идеологию, — откровенничает Малахов. 

Кроме режиссеров, изменился и зритель: его сейчас значительно меньше, чем десять лет назад, интересует материальное и куда больше — духовное.

— Тут важно, чтобы настоящее искусство не подменяли суррогатом, — уточняет Малахов. — Потому что когда Полтавские колбасы привозят в Украину [спектакль Московского независимого театра] Мастера и Маргариту, где подвыпивший Ивар Калныньш читает роль с листа, Михаил Булгаков превращается в попсу.

Режиссер цепляет вилкой ломтик баклажана и продолжает:

— Мой учитель говорил: театр может быть каким угодно, только не скучным.

— А что сейчас больше востребовано? — любопытствую я, закусывая креветкой.

— Комедия, мелодрама, — мгновенно реагирует на вопрос Малахов. — Тем не менее у нас [спектакли классической драматургии] Вечно живые, На дне заполняются на 80 %. Сейчас возникла потребность в хорошей литературе.

— А хороший спектакль и кассовый — одно и то же? — уточняю я.

— Иногда да, иногда нет. У нас есть прекрасный спектакль Фараоны, поставленный 30 лет назад. Он неплохой, но актеры уже постарели, если они начинали играть 30‑летними, то сейчас это уже 60‑летние старики, морально он местами устарел. Но мне администрация моя не дает его снять. Он продается на два месяца вперед, вот и на декабрь уже выкуплены все билеты.

Многие актеры работают в театре с Малаховым почти с открытия. Он хвастает высокой лояльностью труппы по отношению к театру, хотя и признает, что не в силах тягаться с сериалами, куда бегут актеры, чтобы заработать.

— Если они за день получают столько, сколько у меня за месяц, как их удержишь?

— Какая самая высокая ставка у вас в театре?

— 10 тыс. грн, — говорит Малахов. — Что говорить: у меня — 13 тыс. грн при всех званиях и выслугах.

С одной стороны, телевидение дает актерам узнаваемость, с другой — лишает многих профессиональных навыков, расставляет точки над “i” режиссер. Даже хорошие актеры, продолжает он, по привычке начинают работать на камеру, игнорируя живого парт­нера перед собой.

Перед Малаховым уже стоит чашка кофе, передо мной — чай, и я спрашиваю: не задавила ли административная работа Малахова-режиссера?

— Мне интересен креатив в любом виде, — отвечает он. — С той же административной работой можно жить креативно.

В своем театре Малахов как хороший хозяин многое решает и делает сам — иногда даже проверяет, насколько тщательно делают свою работу уборщицы. Хотя и признает, что такой ворох дел просто “высасывает все силы”.

— Как вы их восполняете?

— Пью виски, — уже хохочет Малахов, который несколько секунд назад казался усталым и безутешным. И, подумав, добавляет: — И читаю.

Наша беседа переходит в фазу легкой болтовни, и Малахов рассказывает о своих двух собаках — французском бульдоге Бобби, его он зовет просто Бобиком, и приблудившейся таксе Чики. Малахов показывает на телефоне фото и видео, как его собаки возятся на ковре.

— Они очень смешные парни, ревнуют, как дети, — голос режиссера полон любви.

Ухватившись за тему детей, я спрашиваю о дочери:

— Наверное, здорово, что Даша не просто актриса, но и имеет собственный ресторан?

— По секрету могу сказать вам: я мечтаю, чтобы она ушла из этого бизнеса, — обескураживает ответом Малахов, переходя на полушепот.

Ответ на вопрос “почему?” он долго обдумывает, а затем произносит:

— Она очень креативный человек, очень талантливый, как ее отец, — улыбается режиссер и тут же серьезнеет, — она сильная актриса, стерва настоящая, таких очень мало.

— О чем вы мечтаете, как режиссер? — задаю я последний вопрос.

— Я хочу поставить спектакль о космосе, — мечтательно произносит Малахов. — Почему‑то ни в одном театре мира не видел такого спектакля. И актеры есть хорошие, и режиссеры, и литературы полно — моя тетрадь с пометкой “ставить” лопается уже. Только бы не дергали меня.