Первыми иностранцами, на которых мне пришлось испытывать свой английский, были шведы. Учил я его сам целый год и в середине лета 1994 отправился штурмовать столичную Могилянку. В каком-то киевском музее они меня и зацепили — спросили что-то о каком-то экспонате, потому что тогда подписи под ними были только на украинском и русском.
Такая себе супружеская пара далеко не молодых людей. Мужчина, помню, себе на пенсию смолоду зарабатывал лесорубством. И в тот момент он со своей половиной уже не один год тратил ту пенсию на путешествия. А в Украину они приехали посмотреть, где произошло крушение их империи. Через пару дней из Киева они должны были ехать в Полтаву.
Я начал было почему-то жаловаться, мол, гетман Мазепа мог бы активнее поддержать Карла XII. А гости, кажется, почувствовали своеобразную политкорректность и оборвали меня примерно так: «Нет-нет, все хорошо. Хорошо, что все так сложилось. Зачем нам столько пространства? Это же столько хлопот… Столько денег… »
Это было то время, когда многим украинским учителям приходилось впервые объяснять ученикам, что Мазепа — политик, который руководствовался интересами Украины. А предателем он был для царя Петра. Хотя для многих само понятие «интересы Украины» было несколько странным. Какие же это они?
Я хорошо помню своих коллег-учителей, даже не на много старше меня, у которых язык не поворачивался сказать, что в те лихие 1708−1709 годы нашими врагами были совсем не шведы, а московиты. А о зверствах последних в Батурине просто не верили.
Даже когда вышли десятки исследований, которые точно реконструировали события 300-летнего прошлого, а в самой России это сделала Татьяна Таирова-Яковлева, всякий раз выползал какой-то Дмитрий Табачник и гнул свое. То улица имени Мазепы в Киеве ему чесалась. То не спалось ему, потому что в учебниках о союзнике Карла писалось слишком положительно.
У шведов, как оказалось, тоже не все было однозначно с их «последним героем» — Карлом XII. Приближалась определенная годовщина, связанная с ним, и голоса публицистов или даже историков разделялись. Левые ругали короля, потому что довел Швецию чуть ли не до смерти. Правые восхваляли Карла как наиболее мощного защитника интересов страны в Европе.
Россиянам было очевидно проще. Прорубленное Петром окно в Европу и победа под Полтавой были настолько их, что они надолго стали и украинскими, и всех «братских» народов, которых они взнуздали. И хотя «братья», каждый по-своему, но все-таки выбрались из исторических связей с Москвой, там до сих пор гудят фантомные боли.
И неудивительно было бы, когда та клиника жила только в Кремле. Два года назад на радио Эхо Москвы, а ведь это самое либеральное СМИ этой империи, услышал дискуссию современных российских литераторов. Так вот один из них сетовал, что не должным образом они, то есть интеллигенция, работали с Украиной, допустили, мол, «Мазепу на купюрах».
«Полтавская битва стала колоссальной катастрофой не только для Швеции, но и для Европы, — пишет современный шведский историк Петер Энглунд. — Она сломала прежний баланс власти». И добавляет: «Если бы развитие России в случае ее поражения под Полтавой задержалось, скажем, на 50−100 лет, мы бы сейчас жили в совершенно другом мире».
В конце концов, тоже фантомные боли.
Но, как видим, шведские — они сезонные, а российские — перманентные, еще и с патологиями. Их постоянно выражает высшее руководство Кремля, бередя врожденное бешенство относительно единого народа.
Это же при том, что прорубив окно в Европу на Балтике, царь Петр тотчас его крепко заколотил под Полтавой. Так этот народ и болтается до сих пор между этими двумя топосами. Ментальными.
А нам, наконец, доходит главное. Поражение Карла и Мазепы под Полтавой — ужасное, болезненное, однако поражение наше. А не победа нашего царя.
Даже рука дернулась от последних двух слов.
Присоединяйтесь к нашему телеграм-каналу Мнения Нового Времени