Идентичность как термин гуманитарного знания нам подарила психология, я бы даже сказала психодинамический подход, поэтому у психологов чуть больше прав оперировать этим термином, который впоследствии стал популярным в других научных областях как красивая метафора.
Можно начинать, конечно, с Эрика Эриксона, но я бы все же начинала с Фрейда. И хотя Зигмунд Фрейд не оперировал понятием идентичность, он описал ее природу и ее происхождение, что важно для этого опыта. Затем был Эриксон, который дал идентичности социальный контекст, но я бы обратилась к работам Лапланша, Лакана/Кляйн и Биона, а затем к работам Стюарта Холла, Джудит Батлер и других, потому что они развивали подход Фрейда и он интересен тем, чем потом обернулись исследования идентичности, которая как нарративная структура в конце концов стала объектом конструирования.
Поиски идентичности — это обретение травматического опыта
Фрейд в работах По ту сторону принципа удовольствия и Анализ фобии пятилетнего мальчика говорит об идентичности как структурированной травмой. Именно травмы формируют важные элементы субъективного опыта и часто остаются бессознательными: «То, что в детстве является опытом (и нередко — травматическим), остается в психике как структура, вокруг которой впоследствии организуется личность».
Идентичность, Я, формируется как постоянный способ осмыслить травму. То, что становится осмысленным, возвращает тождественность и определенным образом высвобождает субъекта.
Поэтому поиски идентичности — это обретение травматического опыта, осознание которого определенным образом освобождает субъекта от навязчивого повторения травмы и симптома как компромиссного образования (симптом как компромиссное образование — это способ психики снизить напряженность, не решая проблему).
Теперь перейдем к социальным рефлексиям в отношении идентичности.
Важными для нас являются два тезиса:
1. Идентичность является текстом, историей, которую субъект или группа рассказывает о себе. Она динамична, зависит от культуры и идеологии, оперирует понятиями памяти и истории.
2. Одновременно идентичность является процессом — нет постоянной идентичности, нет идентичностей, которые мы выделяем, потому что это лишь метафоры, которыми мы оперируем. Есть то, кем мы себя считаем в определенный момент, то, кем нас считают другие, и поле напряжения между этими состояниями.
Постоянно лишь одно — идентичность вращается вокруг своих бессознательных аспектов, которые сформированы неосознанным травматическим опытом.
В разных дискурсах идентичностей субъект может формулировать
— или симптом, как бегство от осознания травматических аспектов структуры идентичности;
— или нахождение и возможность вербализовать травматический опыт.
Стандартный процесс конструирования идентичности, которым почему-то часто занимаются Институты национальной памяти (превращаясь в этом в институты национального воображения) — это конструирование симптомов.
Это дорогой процесс, потому что симптом должен со временем радикализироваться и компенсировать растущее давление и напряжение. Поэтому лучший способ его создавать — кого-то ненавидеть или кем-то слепо гордиться: «деды воевали», «казаки-характерники» и другие прекрасные истории.
Обретение травмы дает возможность пережить тождественность идентичности и смотреть на мир немного свободнее, понимать, где добро, а где зло, сопротивляться, чеканить устойчивость и опыт — «со мной так нельзя», а еще развивать эмпатию, очень полезное в нынешние времена достояние.
Обретение и есть возвращение памяти, кстати. Мы ее возвращаем, когда не занимаемся конструированием собственной уникальности, продуцируя нарциссические защиты. С Голодомором получилось, с Расстрелянным возрождением тоже получилось, и это нас продвинуло гораздо дальше, чем сладкая уверенность в нашей офигенной уникальности. А сладкая уверенность в собственной уникальности и праве переформатировать мир вокруг ради обслуживания симптома в будущем с большой вероятностью рождает орбанов и качиньских.
Текст публикуется с разрешения автора
Присоединяйтесь к нашему телеграм-каналу Погляди NV
Больше блогов здесь