Эпоха перемен

Аркадий Островский, многолетний глава московского бюро журнала The Economist, предупреждает: Украину ждут новые испытания — популизмом и национализмом, а что касается всего мира, то он вступает в непредсказуемую фазу

   Александра Горчинская

Аркадий Островский, британский журналист и глава московского бюро журнала The Economist, который читают интеллектуалы половины мира, знает об изнанке российской политики практически все и не понаслышке. Потомок советского композитора Аркадия Островского, он провел в России около 20 лет с тем, чтобы писать про здешний бизнес и политику сначала для Financial Times, а затем и The Economist. Причем именно он одним из первых предупреждал западный мир о возрождении в России полицейского государства под руководством Владимира Путина.

В сентябре 2015‑го в Лондоне Островский представил итоговую книгу о своем российском периоде — Изобретение России, в которой описал формирование путинского государства со всеми его специфическими особенностями. Книга мгновенно приобрела скандальную известность в РФ и вскоре получила одну из главных книжных наград Великобритании — премию Оруэлла.

НВ встретилось с Островским в Киеве. Журналист приехал в украинскую столицу для участия в ежегодной конференции Украинской школы политических студий, общего проекта Лаборатории законодательных инициатив и Совета Европы — образовательном проекте Совета Европы, проект направлен на обучение, интеллектуальную поддержку и ценностную ориентацию сети молодых лидеров.

Разговаривая с НВ в кулуарах конференции, Островский демонстрировал живой интерес к происходящим в Украине событиям, однако в целом он настроен пессимистично в отношении как украинского, так и российского будущего.

— Что означает название вашей книги Изобретение России?

— Россия — страна, сосредоточенная на идее, где СМИ не столько описывают реальность, сколько формируют ее. Как писал академик Павлов, русский ум не привязан к фактам. Он больше любит слова и ими оперирует.

Может быть, еще и поэтому в России так важен нарратив, то есть повествование, которое создают СМИ. Отсюда и возможность конструировать реальность с помощью слов и образов, что мы и наблюдали на протяжении всей агрессии против Украины.

— По вашему мнению, это особенность исключительно России?

— В России это ярко выражено, но это не только ее особенность. Люди вообще цепляются не столько или не только за экономические выгоды, сколько объединяются вокруг идей и слов. Вначале было слово.

В Европе мы наблюдаем подобное сейчас, но Россия часто выступала в роли экспериментальной площадки для разных идей: марксистских, имперских, чего угодно. И неслучайно, что большевики активно пользовались словом — в первую очередь брали под контроль печать, библиотеки. Неслучайно и то, что в момент развала СССР главные баталии разворачивались вокруг телевизионных башен. Как говорил Александр Николаевич Яковлев, чтобы взять Кремль, сначала надо взять телевидение. Союз держался на двух главных столпах: репрессиях (а после смерти Сталина — угрозе репрессий) и пропаганде, или попросту вранье. К середине 1980‑х годов репрессии становились все более точечными, а с приходом Горбачева и вовсе остановились. Гласность подорвала второй столп — вранье.

— И что, по‑вашему, случилось потом?

— Люди, которые пришли на смену горбачевскому поколению шестидесятников, были не менее идеологизированы в своем отказе от любого советского наследия. Они отметали не только гражданский пафос поколения своих отцов, но и любые слова об этических ценностях и всю советскую культуру, которая, между прочим, вырабатывала в себе противоядия, или “антитела”, сталинскому режиму. Главным становится стеб, а на стебе далеко не уедешь.

Социалистические идеи отметаются, и принимается идея о том, что мы — капиталисты, а единственным измерением успеха являются деньги. Михаил Ходорковский и Леонид Невзлин, его бизнес-партнер, пишут книгу Человек с рублем, и это такая сконцентрированная, почти до карикатуры доведенная идея западного общества.

В 90‑е годы изданием, которое моделирует эту эпоху, становится газета Коммерсантъ. Закончилась советская утопия, и дальше нужно программировать какую‑то другую страну. Еще нет никакого капитализма в РФ, но уже есть газета Коммерсантъ. Еще нет никакого бизнеса, а газеты про бизнес есть. И уже известно, как их нужно читать: утром за кофе и стаканом свежевыжатого апельсинового сока. Хотя еще и свежевыжатого апельсинового сока нигде нет. Опять мы сталкиваемся с ситуацией, когда вначале было слово.

— Кто же изобрел современную Россию?

— В 1993–1994 годах ТВ становится невероятно мощным для России инструментом: в эфир выходит НТВ, первый частный телеканал. Те, кто его смотрели, мечтали о другой стране. Но страны еще не было. В 1994‑м шла война в Чечне. А Коммерсантъ и НТВ описывали страну, которую они хотели бы видеть. Идеализм продлился недолго. К концу 90‑х телевидение становится орудием борьбы за деньги и власть между разными группами. Особого различия с Украиной здесь нет. Только в России, в отличие от Украины, это приводит к запросу на государственничество, выражением которого и становится Путин.

— Он тоже использует слово, чтобы сформировать реальность?

— Да, Путин тоже работает в основном посредством телевизионного пульта. Только теперь уже в интересах Кремля и с военными целями. В том же Крыму мы можем это наблюдать: ведь там нет никаких правых ультранационалистов, но при этом их показывают по телевизору. А раз они есть, то от них якобы надо защищать местное население уже посредством настоящих военных осуществляя аннексию.

— Какое будущее видит Путин, по вашему мнению, для России?

— Будущего нет. То есть оно‑то существует, но вот какое — уже вопрос. Его никто не может сформулировать. Раньше я думал, что с Украиной как‑то получится, но и в Украине, судя по всему, тоже нет картины будущего.

— Почему?

— Потому что все оченьсложно. И картины мира нет общей: раньше был Евросоюз, был Запад — как нечто основанное на ценностях. Сейчас что? Куда будет Украина вступать? Во что?

Мы живем в стремительно меняющемся мире, и для Путина приход Трампа может быть подарком, а может — и проблемой.

— Почему?

— Думаю, Путин не предполагал, что Трамп выиграет. Поскольку он уверен, что весь мир поступает так же, как Россия, то идея того, что администрация президента не сможет обеспечить победу Клинтон при всем ее админресурсе, казалась невероятной. А тут вдруг побеждает Трамп, и вроде все кремлевские надежды сбываются. Но, как говорится, берегись исполнения своих желаний. Если все такие, как мы,— с кем воевать? А без войны уже не получается мобилизовывать население. Можно сколько угодно рассказывать, что теперь Россию уважают, но показывать‑то что по телевизору? Антиамериканизм — один из главных элементов путинской пропаганды, а теперь что? Кроме того, Трамп — непредсказуемый. Раньше Путин мог играть непредсказуемого, а теперь у него такой же с другой стороны сидит — и неизвестно, бешеный он или нет. А если Трамп сумасшедший?

Легко было Обаму посылать — тот предсказуемый, реалист. Ты можешь что угодно делать, зная, что он не будет с тобой воевать всерьез. А этот может ответить. Запросто. И что тогда Путин будет делать? Взрывать ядерную бомбу? Если Трамп решит сбить российский самолет, например? Мы вступаем в непредсказуемую фазу.

— А как это все может аукнуться в Украине?

— Очень вероятно, что здесь может прийти ко власти любой левый социал-националист. [Командир полка Азов Андрей] Билецкий какой‑нибудь, почему нет? Или какой‑то Зеленский из Квартал-95. Этого лидера еще, возможно, даже и нет, и мы не знаем его или ее имени. Но кто‑то появится. Будут выборы, будет опять Петр Порошенко, Юлия Тимошенко, Оппозиционный блок. А люди выйдут и скажут: “Да задолбали вы нас. Пошли вы все на три буквы”. Смешно? Я бы не смеялся. Мы тоже так посмеивались, когда нам про Трампа говорили.

— Каким вы вообще видите будущее Украины?

— Мне кажется, у вас много возможностей и очень много опасностей. Потому что есть масштабное несоответствие событий, которые происходили в 2014‑м, крови, которая там пролилась, и уровня ответственности в правящем классе. Майдан, конечно, был революцией, но он не привел к смене элиты, потому что, как выяснилось, элиты другой нет. А та, что есть,— не элита. Существует, конечно мощное гражданское общество, которое с помощью Запада пытается выстраивать параллельные институты, но это долгий процесс, а времени мало. И кто победит в схватке — непонятно. Это очень опасно: нынешние правители Украины ведут себя так, будто Майдана не было. И у меня есть сильное опасение, что власть довольно слабая, и Украина еще не пережила того самого момента.

— Какого?

— Ваша страна прошла практически все, но еще не прошла испытание национализмом и популизмом. То есть [испытание] популизмом отчасти уже прошла — та же Юлия Тимошенко, но вот такого отчаянного соединения популизма и национализма еще не было. И мне кажется, что в этом кроется опасность.

Я думаю, все происходящее в Украине, России, Европе, Америке — это все часть какого‑то одного большого процесса с вариациями и отступлениями. Мне кажется, Украина сейчас находится в слабом положении, и дело тут не только в российской агрессии. Как ни странно, российская агрессия действительно сплотила Украину, потому что иначе внутриполитический кризис был бы сильнее.