Один случай самоубийства на четырех погибших в бою — с такой печальной статистикой столкнулась украинская армия за последние три с небольшим года. По доле суицидов она заметно опережает активно воюющие США и Израиль
Максим Бутченко
Геннадий Кифоришин, капитан 56‑й бригады Вооруженных сил Украины (ВСУ), участвовал в боевых действиях на востоке страны. Там он узнал, что война убивает не только пулями или осколками, но и самой атмосферой. Некоторые люди оказываются не в состоянии пережить постоянное эмоциональное давление и погибают. Но не от рук врага.
В своей части капитан дважды сталкивался с подобным. Один командир батареи сбежал с фронта домой и там повесился, а другой офицер — замначальника штаба — застрелился прямо на позициях. “Снес себе часть черепа”,— коротко вспоминает об этом случае Кифоришин.
Анатолий Матиос, главный военный прокурор, занимаясь темой самоубийств среди представителей ВСУ, обнаружил критическую ситуацию: по его подсчетам, с 2014 года по 2017‑й 554 военнослужащих свели счеты с жизнью.
При этом, по данным Степана Полторака, министра обороны, с начала российской агрессии на востоке страны ВСУ потеряли 3.332 человека. Из них в боях — 2.394 солдат и офицеров.
То есть на каждые четыре смерти на поле боя приходится примерно один суицид.
А в ВСУ, численность которых составляет четверть миллиона людей, на каждые 100 тыс. человек приходится 55 случаев самоубийств.
Если это и эхо войны, то слишком сильное: в воюющем Израиле на 100 тыс. военнослужащих происходит девять самоубийств, а в США, солдаты которых также задействованы в разных горячих точках, — 28.
В украинском Генштабе уверены: Матиос манипулирует данными и обнародует недостоверную информацию. “Я не знаю, откуда он эти цифры взял”,— говорит Олег Грунтковский, начальник Главного управления морально-психологического обеспечения ВСУ. И тут же отказывается приводить собственные данные по этому вопросу, ссылаясь на секретность. “Я могу сказать единственное: эта цифра в разы меньше”,— заявляет он.
Основываясь на информации Генштаба, Грунтковский уверяет: украинский коэффициент самоубийств среди военных равен лишь семи случаям на 100 тыс. военнослужащих. Подобная доля, мол, соответствует мировой практике: в подразделениях стран НАТО, участвовавших в войне в Ираке, этот коэффициент составлял, по словам представителя ВСУ, 26 случаев.
А вот Матиос подсчитал, что только с начала 2018‑го 33 украинских солдата совершили самоубийство. Если так продолжится и далее, ВСУ к концу года выйдут на показатель 50 самоубийств на 100 тыс. военнослужащих.
Психолог Елена Батынская объясняет: война может стать спусковым крючком для психологических проблем, накопившихся годами, или спровоцировать развитие наследственных психических нарушений.
“Мысли о самоубийстве могут созревать несколько лет. А происходит все в один день,— говорит она.— Эта тема очень тонкая: каждый случай нужно разбирать тщательно, чтобы понять, что произошло с бойцом”.
Впрочем, военные лишь отображают глобальную ситуацию: по доле суицидов среди гражданского населения Украина занимает 23‑е место в мире. В стране на каждые 100 тыс. человек приходится 16,8 самоубийств. Это
23-й показатель в мире. Большая часть государств, которые опережают Украину по этому показателю, экономически и социально неблагополучны.
США же занимают 54-е место (12,1 чел. на 100 тыс. населения) по этому показателю в мире, а Израиль — 113-е место (5,9 чел. на 100 тыс. населения), что подтверждает тезис психолога Оксаны Бельской, активно сотрудничающей с отечественным Минобороны: солдаты экономически и социально успешных стран не столь подвержены суицидам.
ОСТАТЬСЯ ЖИВЫМ: 52-летний Александр Терещенко на войне потерял обе руки. Мысли о самоубийстве к нему приходили, но он оказался сильнее
52‑летний Александр Терещенко на своем веку повидал многое. В 2014 году он попал в Донецкий аэропорт, а когда в новом терминале к ним в укрытие прилетела граната, попытался спасти своих товарищей — хотел выбросить ее в окно. Граната взорвалась. В результате он лишился обеих рук и повредил один глаз.
Терещенко не сдался: после лечения занимался ветеранской организацией, а сейчас работает в Академии патрульной полиции.
“Приходили ли мысли о самоубийстве? Да сто раз. У меня со смертью легкие отношения — я видел, как можно быстро умереть. Только то, что убить себя грех, меня и сдерживало”,— откровенно рассказывает ветеран.
“Легкие отношения со смертью” — для армии они действительно характерны. Причем, как правило, “спусковой крючок” срабатывает не на фронте, а в тылу.
По данным Генштаба, большинство самоубийств — около 66% — случаются не в зоне АТО, а в пунктах постоянной дислокации.
Или даже позднее — уже в мирной жизни.
Около половины зафиксированных попыток суицида в армии, по оценкам экспертов, связаны с семейными обстоятельствами. Еще часть — это последствия злоупотребления алкоголем и наркотиками. Третья основная причина для сведения счетов с жизнью — проблемы с командованием.
В войсках подобные истории спрятаны за словами небоевые потери.
Их оценка в устах капитана Кифоришина звучит четко: “80% небоевых потерь в моем подразделении были из‑за алкоголя и наркотиков”.
И сам министр обороны Полторак в конце прошлого года признал: основными причинами подобных потерь в армии стали болезни, нарушение мер безопасности и употребление алкоголя.
Процент самоубийств в ВСУ мог бы быть заметно ниже.
Психолог Бельская, работающая с бойцами, объясняет: сейчас штат военных психологов в частях увеличили, но все равно уровень укомплектованности подобными специалистами составляет лишь 50%.
Кроме того, в армии подобного рода специалисты могут лишь рекомендовать командиру, что тому следует делать с бойцом, у которого есть подозрение на психологические отклонения. И офицер вполне может проигнорировать подобные советы.
“Мало полномочий, мало психологов, мало реально действующих программ”,— говорит по этому поводу Батынская.
Но если в войсках все же есть специалисты подобного профиля, то в мирной жизни реабилитацией ветеранов занимаются разве что волонтерские структуры.
А ведь проблем в мирной жизни у бывших солдат хватает: придя домой после службы, бойцы зачастую оказываются без работы, плохо адаптируются к мирной жизни, тяжело переносят посттравматический синдром (ПТРС).
Бывший защитник Донецкого аэропорта Терещенко встречался с подобными “проблемными” ветеранами не раз. “Кто пьет, кто в петлю лезет,— говорит он.— Главная опора — это поддержка семьи. А если там что‑то не так, то пропал человек. Сколько поломанных судеб бойцов — страшно вспомнить”.
А Матиос, продолжая тему, пеняет на Минсоцполитики: мол, ведомство не проводит мероприятий по психологической реабилитации бойцов. В бюджете, по его данным, на подобные цели выделили 109 млн грн. Но деньги эти, говорит военный прокурор, почти не осваиваются.
В Минсоцполитики отвечают канцелярским языком: ряд приказов, которые позволят лучше распоряжаться бюджетными средствами, уже прошли регистрацию в Минюсте. И в следующем году ситуация улучшится.
По данным ведомства, 12 тыс. участников АТО уже прошли психологическую реабилитацию в 2015–2017 годах, еще 15 тыс. получили санаторно-курортное лечение.
Если учесть, что в зоне АТО служили 326 тыс. солдат, получается, помощь дошла лишь до 3,6% из них.
ГРУППА РИСКА: Более 500 случаев самоубийств за время АТО — такова цена войны, по данным военного прокурора Анатолия Матиоса
Ознакомившись со статистикой “небоевых потерь” ВСУ, военный инструктор Цви Ариели, который прошел службу в пехотной бригаде Голани, армии обороны Израиля, сразу вспоминает о том, что на его родине бойцы находятся под постоянным контролем. Там даже командир отделения вполне может направить солдата с подозрением на расстройство побеседовать с психологом. Или инициировать увольнение подобного бойца.
“У нас был случай, когда мы совершали тяжелый марш-бросок на 30 км. Один из бойцов не выдержал напряжения и сказал, что убьет себя. Его моментально отстранили от службы”,— говорит Ариели.
Именно контроль на низовом уровне, по его мнению, может стать одним из решений украинской проблемы.
Воевавший в Афганистане американец Адриан Боненбергер совсем недавно узнал, что его сослуживец — капитан армии США — покончил с собой.
Суицид среди военных — большая проблема, говорит Боненбергер. Особенно это проявляется среди тех, кто участвовал в боевых действиях.
“К сожалению, война травматична. И люди, которые идут в армию, по своему типу не всегда торопятся обращаться к психологам”,— поясняет Боненбергер.
Но он тут же уточняет, что военные чиновники в Штатах не сидят сложа руки. В армии США, мол, активно работают психологи, и ветераны находятся под серьезным контролем.
Например, Пентагон потратил $ 50 млн на многолетнее исследование причин возникновения суицидальных наклонностей у солдат и ветеранов и их диагностику. Оказалось, что в зоне риска — люди среднего и выше среднего возраста, а также бойцы, замеченные в правонарушениях на службе.
Эти исследования теперь дополнят методы профилактической работы Пентагона с участниками боевых действий.
Отечественные и иностранные эксперты сходятся в том, что проблему армейских самоубийств в ВСУ можно минимизировать, если усилить профотбор при поступлении в войска. Сейчас же, по словам военных психологов, в ВСУ хорошо проверяют разве что кандидатов в спецназ и вовсе не тестируют тех, кто идет в пехоту.
Еще одним действенным инструментом может стать специальная программа Минобороны — декомпрессия. Ее начали применять с осени 2017‑го на военной базе Тысовец.
Суть такова: перед выводом из зоны боевых действий на пункт постоянной дислокации военные подразделения попадают на 2–3 недели в реабилитационный центр. Там бойцов учат “стряхивать” войну, входить в социум, но не терять навыков мобилизации и спецнавыков для выполнения боевых задач.
“Мы пока учимся, как противостоять проблеме суицидов правильно. Медленно, но учимся”,— заключает Бельская.