Эйфория того, кто выжил. Писатель-военный Артем Чех о «точке ноль», «героизме» и героизме и привыкании к смерти — откровенный разговор с NV

О героизме

«На этой войне я не сделал ничего героического. Я пытался выжить и спасти своих подчиненных и побратимов, но не был героем.

Героизм — это пожертвовать собой ради высокой цели. Ты переступаешь свои страхи и делаешь это ради цели.

Когда ты делаешь все, чтобы выжил ты и твое подразделение, — это не героизм, а необходимость. Сохранить жизни, чтобы они не пропали даром.

Если бы мне надо было пожертвовать жизнью, но я знал, что наши войска прорвут фланги и пойдут вперед, — да, это героизм.

Но иногда как солдат ты не знаешь, почему ты стоишь именно на этом участке фронта. Возможно, у командования есть какие-то планы и оно их воплощает. Но именно здесь и сейчас ты этого не понимаешь. Так бывало часто, и во время выхода из Бахмута [город в северной части Донецкой области между Донецком и Славянском — Краматорском, тяжелые бои за который продолжались с августа 2022 года по май 2023-го], и в других ситуациях".

На войне и вне ее

«В 2015—2016 годах я служил в АТО. Написал об этом книгу Точка ноль. Во время той моей службы я понял, что это опыт, и мне, как писателю, он нужен. Конечно, я не ради этого шел в армию. Мне было стыдно перед обществом, перед собой и женой. И опять же, какого черта они к нам пришли? Русские, конечно.

Когда я попал в армию, понял, что мне надо впитывать весь тот опыт. Я никогда не жил большой семьей. Сто человек. Рота. На одной позиции. Для меня это был опыт познания новых характеров и типажей. Познания и взаимодействия с этими людьми.

Тогда я был уверен, что получу этот опыт, отслужу свои 14 месяцев, вернусь домой и больше никогда не надену форму.

Для меня самым тяжелым всегда было кому-то подчиняться, быть подчиненным. Меня это душило, и я не мог спокойно жить, зная, что я чей-то подчиненный. Наверное, поэтому я и писатель — я сам себе начальник.

Когда началась большая война, то понял, что я все это видел. Я уже знаю, как это происходит, как работает. Но я даже не подозревал, что она когда-то будет настолько масштабной.

И тогда — в феврале 2022 года — я впервые пережил такую силу эмоций: страх перед неизвестностью, а еще влюбленность в людей".

О хаосе и армии

«Первые два дня полномасштабного вторжения я был в Киеве. Когда удалось вывезти из города семью, мне нужно было попасть в Гайсин [городок к юго-востоку от Винницы], потому что там была моя часть — 59-я бригада. В случае таких ситуаций [военной угрозы] я должен был в течение 24 часов прибыть в свое подразделение, а оно располагалось в Гайсине.

И я поехал туда.

Добрался до Винницы, переночевал и на такси поехал в Гайсин. Там меня встретил мой командир роты с фразой: «Журналист, что же тебе дома не сидится?».

Надо было оформляться, и мы пришли в штаб бригады. Из-за извечного хаоса и бюрократии меня отправили в мой военкомат по месту регистрации. Я говорю: «Мой военкомат в Киеве». Меня принял гайсинский военкомат за несколько минут до закрытия, правда, попросили прийти утром.

Вечером сидим в казарме с ребятами, моими бывшими побратимами еще по АТО, которые уже получили форму, оружие, и вдруг раздается команда «Собираемся», и весь мой батальон грузится в автобусы и отправляется воевать на юг. Я же, неоформленный, в гражданской одежде остаюсь один в пустой казарме.

В казарме никого нет, и где-то на первом этаже сидит дежурный офицер. Я не понимаю, что мне делать. На улице страшно и холодно. Иду на вокзал. Мне кто-то говорит: «Какой вокзал, он не работает». Утром собрался возвращаться в Киев и автостопом поехал в Винницу. Водитель машины, которая меня подобрала, спрашивает: «Ты военный?» Я говорю: «Еще нет».

Ночую в Виннице и потом еду в Киев. Это было 1 марта. Прихожу домой: пустая квартира. Думаю, надо что-то съесть. Иду в магазин, нахожу за 200 грн йогурт и чипсы. Возвращаюсь домой, четыре дня, стою у балкона и просто вижу, как в телебашню на Дорогожичах попадает ракета.

Меня такое отчаяние взяло от непонимания, куда сунуться. Написал музыканту Андрею Хлывнюку: можно ли к нему. Он ответил, что сам не знает, где, что и как.

Происходил хаос.

Потом один знакомый говорит: мол, у тебя же есть боевой опыт? У нас тут ТрО, немного людей, я поговорю, — может, тебя тоже попробуем туда оформить.

На следующий день я иду знакомиться с командиром роты. Он говорит: «Есть боевой опыт?» Отвечаю: «Є». Он: «Точно?» Я: «Точно». Он: «Точно-точно?» Я показываю ему военный билет. Он говорит: только мы тебя не оформляем, потому что один сбежал, но оружие оставил. Спрашиваю: где расписаться за оружие? А он махнул рукой: мол, потом распишешься.

Я ходил дней пять с оружием под честное слово. И потом нас завезли дежурить на телебашню.

Но я был рад, что нашел подразделение и командира. Через месяц мы уже были слаженным живым организмом, которому доверяли держать границу с Беларусью и зачищать села после оккупации россиян".

О дыхании фронта

«По сути сейчас война та же, что и во времена первой службы в 2015 году, но интенсивность другая. За 15 минут пребывания в Бахмуте на наши позиции прилетело больше, чем за год пребывания под Попасной [город в западной части Луганщины вблизи админграницы с Донецкой областью, с 2014-го оказался в зоне боевых действий, был оккупирован россиянами в мае 2022-го] в 2015-м. Я бы даже это не сравнивал.

Начало АТО также было интенсивным. И Иловайская трагедия [трагические для ВСУ бои возле города Иловайск к юго-востоку от Донецка в августе 2014 года] для нас до сих пор остается большой трагедией. А в Украине сейчас ежедневно случается то же самое, что и в Иловайске.

Мы не знаем точные цифры о раненых и погибших. Но мы можем их считать и подозревать, каково их количество. Президент говорит об определенных цифрах. Я не знаю, насколько они правдивы. Я не знаю, насколько можно доверять этим цифрам, но они есть.

Но у меня нет ответа на вопрос, должно ли общество знать эту цифру. Знание о точной цифре погибших ничего не изменит. Моя любознательность не настолько велика, чтобы знать ее. Мы понимаем, что их много и с нашей стороны тоже. Мы видим, что происходит с фронтом, что он хоть и статичен, но дышит.

А что такое дыхание фронта? Это три посадки вперед, три посадки назад. А что такое три посадки? Это потери, это большие потери. Чтобы взять одну посадку, надо бросить роту [примерно 100−120 военных] или даже батальон [400−500 военных].

О Бахмуте, дожде и эйфории

В конце мая 2023 года мы с моим отделением из восьми человек из 241-й бригады ТрО выходили из Бахмута. Когда мы туда заходили, еще определенные наши подразделения были в городе. Преимущественно 93-я бригада. Они тогда держали остатки Бахмута, а наша задача была прикрывать их отход.

Это была окраина города. Нам сказали: надо окопаться. Мы поняли, что это будет путь в один конец. Потому что выйти отсюда будет невозможно. Выход с позиций был [только на запад] через село Ивановское: это трасса Бахмут — Константиновка, и она полностью простреливается. Когда мы заходили, там было несколько сожженных автомобилей на этой дороге. А когда выходили, их были десятки.

На этой трассе и в самом Ивановском осталось очень много наших бойцов. И 93-я, которая выходила, тоже не могла выйти. Всех крыли.

Безопаснее всего для нас было находиться в окопе.

Почему нам повезло и почему мы выжили?

Обстрелы продолжались непрерывно. Над нами постоянно летали российские дроны. Россияне контролировали все наши передвижения, все видели не только с дронов, но и с городских высоток. Ты выходишь из посадки, и тебя начинают крыть сразу всем чем только можно.

Для того чтобы выйти живыми, должно было произойти что-то чрезвычайное. Мы же были у них как на ладони.

И тут начался ливень.

Прямо такой ливень, какого давно не было. Просто стена дождя. Закрыл все небо.

У нас уже было разрешение на выход. Мы ждали момента. Тут начинается гром и молния. Вода стеной. Мы просто выбегаем. «Птички» не летают, минометы молчат, артиллерия молчит.

И мы вне видимости.

Когда мы вышли и прошли самые опасные отрезки села, ливень закончился. Пешком мы преодолели где-то 7−8 км за полтора часа. Затем нас подхватили пикапы и отвезли на базу.

Во время пребывания на таких позициях приходится прощаться с жизнью и думать, что это конец. Жаль, что не все сказал, не сделал то, что должен был, не дописал роман. Я тогда писал Песню открытого пути. В такие моменты хочется еще пожить.

Когда ты понимаешь, что твои шансы пожить увеличиваются, начинается что-то зарождаться внутри. Сначала не знаешь, что это, а потом даешь этому оценку — эйфория. Такая эйфория: когда мы вышли и поняли, что уже на безопасном расстоянии и нас может задеть только какая-то глупая мина, мы начали кричать в облачное небо какую-то ужасную брань. Потом затянули гимн Украины. Обнимались и плакали. Это было что-то невероятное.

Там еще рядом были какие-то позиции ребят. Они спрашивали, откуда мы. Мы говорили: «Оттуда» и показывали на Бахмут. А мы не пили уже полтора суток воду, у нас закончились сигареты. Они это все нам выносят. У нас слезы.

На войне есть сильное братство. Поскольку такие экстремальные ситуации не могут не сближать. Когда вы вместе умираете и выживаете, конечно, это привязывает к людям. И после всего прожитого ты не можешь избавиться от этих людей и просто вычеркнуть их из своей жизни.

Я не спрашивал себя, за что это нам. Об этом хорошо написал Тимоти Снайдер в книге Кровавые земли. У нас есть большой извечный враг — Россия. Она имеет намерение и силу забрать нас, убить, замучить и так далее.

Это продолжение исторических процессов. Это же не так, чтобы ничего не было, не было и вот вдруг случилось. Это было всегда".

Разговор с Артемом Чехом впервые опубликован в печатном журнале NV№ 8, журнал можно приобрести по ссылке.