8 декабря 2016, четверг

Три Бабьих Яра Украины

комментировать
Три забытые, и неизвестные женщины Украины, которые могли бы спасти мир, но не смогли...

28 сентября 1941 года 62 летняя киевлянка, Зинаида Николаевна Некрасова, мать известного киевского писателя Виктора Некрасова, бродит по квартирам еврейских семей и умоляет их не идти завтра, как требовали того нацисты к Бабьему Яру. Вместо этого добрая женщина умоляет своих знакомых евреев скрыться, бежать.


89f7ceaf0abeae8575e2bf78c06

Уже на следующий день, то есть 29 сентября, Зинаида Николаевна провожала колону евреев, которые с вещами, кто пешком, кто на повозках, кто с грудничками на руках, кто ведя под руки своих стариков, отправились на место массового расстрела в Бабий Яр. За первых два дня нацисты уничтожили здесь 35 тысяч евреев.

Бабий Яр стал печальным символом зверств нацизма. Но он был не первым, и не последним в этой цепочки преступлений нацизма. Я не буду пересказывать все ужасы давно минувших дней. Я хочу рассказать две истории, истории про двух матерей. Одна история выражена в письме к сыну, другая - в письме к дочери. Одно письмо из гетто, второе из застенков гестапо.

Это хрестоматия к жизни, переданная от матери сыну, от матери – дочке. Это очень важно. Это нужно прочесть.

Итак: 15 сентября 1941 года под Бердичевом (Житомирская обл.) вблизи хутора Романовка и Шлемарка нацисты расстреляли 38,5 тысяч евреев. В числе погибших - мать советского писателя Василия Гроссмана. Накануне расстрела она написала сыну прощальное письмо. Письмо длинное. Оно есть в Сети. Я возьму из него 10 цитат:

 

«Витя, я уверена, мое письмо дойдёт до тебя, хотя я за линией фронта и за колючей проволокой еврейского гетто – так начинается прощальное письмо сыну Екатерины Витис. - Я хочу, чтобы ты знал о моих последних днях, с этой мыслью мне легче уйти из жизни.


  1. 7 июля немцы ворвались в город. В городском саду радио передавало последние известия. Я шла из поликлиники после приема больных и остановилась послушать. Дикторша читала по-украински статью о боях. Я услышала отдалённую стрельбу, потом через сад побежали люди. Я пошла к дому и всё удивлялась, как это пропустила сигнал воздушной тревоги. И вдруг я увидела танк, и кто-то крикнул: «Немцы прорвались!» Я сказала: «Не сейте панику». Накануне я заходила к секретарю горсовета, спросила его об отъезде. Он рассердился: «Об этом рано говорить, мы даже списков не составляли»... Словом, это были немцы».
  2. Немцы ехали на грузовике и кричали: «Judenkaputt!» А затем мне напомнили об этом некоторые мои соседи. Жена дворника стояла под моим окном и говорила соседке: «Слава Богу, жидам конец». Откуда это? Сын её женат на еврейке, и старуха ездила к сыну в гости, рассказывала мне о внуках».
  3. Многие люди поразили меня. И не только темные, озлобленные, безграмотные. Вот старик-педагог, пенсионер, ему 75 лет, он всегда спрашивал о тебе, просил передать привет, говорил о тебе: «Он наша гордость». А в эти дни проклятые, встретив меня, не поздоровался, отвернулся. А потом мне рассказывали, что он на собрании в комендатуре говорил: «Воздух очистился, не пахнет чесноком». Зачем ему это — ведь эти слова его пачкают.... Но, Витенька, конечно, не все пошли на это собрание. Многие отказались.
  4. Когда я собралась в путь и думала, как мне дотащить корзину до Старого города, неожиданно пришел мой пациент Щукин, угрюмый и, как мне казалось, черствый человек. Он взялся понести мои вещи, дал мне триста рублей и сказал, что будет раз в неделю приносить мне хлеб к ограде. Он работает в типографии, на фронт его не взяли по болезни глаз. До войны он лечился у меня, и если бы мне предложили перечислить людей с отзывчивой, чистой душой, — я назвала бы десятки имен, но не его.
  5. Знаешь, Витенька, что я испытала, попав за проволоку? Я думала, что почувствую ужас. Но, представь, в этом загоне для скота мне стало легче на душе. Не думай, не потому, что у меня рабская душа. Нет. Нет. Вокруг меня были люди одной судьбы, и в гетто я не должна, как лошадь, ходить по мостовой, и нет взоров злобы, и знакомые люди смотрят мне в глаза и не избегают со мной встречи. В этом загоне все носят печать, поставленную на нас фашистами, и поэтому здесь не так жжёт мою душу эта печать. Здесь я себя почувствовала не бесправным скотом, а несчастным человеком. От этого мне стало легче.
  6. Как различны характеры людей! Шперлинг [доктор-терапевт] в свои пятьдесят восемь лет полон энергии. <…>. Он сказал мне, что в гетто следует устроить школу. Он даже предложил мне давать Юре (его сыну) уроки французского языка и платить за урок тарелкой супа.
  7. Я никогда не чувствовала себя еврейкой. С детских лет я росла в среде русских подруг, я любила больше всех поэтов Пушкина, Некрасова, и пьеса, на которой я плакала вместе со всем зрительным залом, съездом русских земских врачей, была «Дядя Ваня» со Станиславским. А когда-то, Витенька, когда я была четырнадцатилетней девочкой, наша семья собралась эмигрировать в Южную Америку. И я сказала папе: «Не поеду никуда из России, лучше утоплюсь». И не уехала. А вот в эти ужасные дни мое сердце наполнилось материнской нежностью к еврейскому народу. Раньше я не знала этой любви.
  8. Здесь я вижу, что надежда почти никогда не связана с разумом, она — бессмысленна, я думаю, её родил инстинкт. Люди, Витя, живут так, как будто впереди долгие годы. Нельзя понять, глупо это или умно, просто так оно есть. И я подчинилась этому закону. <…>. Понимая это, я продолжаю лечить больных и говорю: «Если будете систематически промывать лекарством глаза, то через две-три недели выздоровеете». Я наблюдаю старика, которому можно будет через полгода-год снять катаракту. Я задаю Юре уроки французского языка, огорчаюсь его неправильному произношению. А тут же немцы, врываясь в гетто, грабят, часовые, развлекаясь, стреляют из-за проволоки в детей, и всё новые, новые люди подтверждают, что наша судьба может решиться в любой день. Вот так оно происходит — люди продолжают жить. У нас тут даже недавно была свадьба.
  9. После войны жизнь снова зашумит, а нас не будет. Мы исчезнем, как исчезли ацтеки. Крестьянин, который привёз весть о подготовке могил, рассказывает, что его жена ночью плакала, причитала: «Они и шьют, и сапожники, и кожу выделывают, и часы чинят, и лекарства в аптеке продают... Что ж это будет, когда их всех поубивают?» И так ясно я увидела, как, проходя мимо развалин, кто-нибудь скажет: «Помнишь, тут жили когда-то евреи, печник Борух. В субботний вечер его старуха сидела на скамейке, а возле неё играли дети». А второй собеседник скажет: «А вон под той старой грушей-кислицей обычно сидела докторша, забыл её фамилию. Я у неё когда-то лечил глаза, после работы она всегда выносила плетеный стул и сидела с книжкой». Так оно будет, Витя. Как будто страшное дуновение прошло по лицам, все почувствовали, что приближается срок.
  10. Ну, enfin... Будь всегда счастлив с теми, кого ты любишь, кто окружает тебя, кто стал для тебя ближе матери. Прости меня. С улицы слышен плач женщин, ругань полицейских, а я смотрю на эти страницы, и мне кажется, что я защищена от страшного мира, полного страдания. Как закончить мне письмо? Где взять силы, сынок? Есть ли человеческие слова, способные выразить мою любовь к тебе?
    Целую тебя, твои глаза, твой лоб, волосы. Помни, что всегда в дни счастья и в день горя материнская любовь с тобой, её никто не в силах убить.

Мама.

Люди, Витя, живут так, как будто впереди долгие годы. Нельзя понять, глупо это или умно, просто так оно есть. И я подчинилась этому закону.

Второе письмо короткое. Его получила 11-ти летняя девочка Катя Фельдман, которую мама спасла, вытолкнув из потока пленных евреев, которых немцы вели на расстрел в ноябре 1941-го в Симферополе. Местные женщины подхватили девчонку и спрятали в одном из домов крымских татар. Точнее в платяном шкафу, где Катя безвылазно прожила два года.

А потом ей пришло письмо от матери. Кто-то заметил, что она вытолкнула из толпы ребенка, и сдал женщину гестаповцам. Там ее пытали, требуя выдать, где и кому она передала дочку. Мать осталась твердой. Когда Крым был освобожден от нацистов, каким-то немыслимым подпольным путем Кате Фельдман передали письмо от мамы, точнее записку. Эту записку уже теперь 85-ти летняя женщина хранит до сих пор:

«Жизнь моя, счастенько родненькая, крошка дорогая, не волнуйся. Видишь, я здорова. Посылаю свои вещи, так как набрала свои вещи, а здесь все дают, что надо. Тяжело таскать. Не верь слухам. И не тревожься. Поработаем и отпустят. Пока будь умницей. Слушайся и смотри за собой. Тебя добрые люди спасут. Слушайся их во всем и люби их. Не плачь, ты обещала. Так смотри же, помни. Желаю счастья. Береги себя, и не болей. Папа тоже хорошо устроился. (!) Не думай о нас. Мама».

P.S. «Папа тоже хорошо устроился». То есть папу к этому времени уже расстреляли. Мама, «хорошо устроилась» чуть позже.

Бог не может одновременно быть везде, поэтому он создал матерей (еврейское крылатое выражение)

Есть такая еврейская пословица:

«Бог не может одновременно быть везде, поэтому он создал матерей».

_______________________________

P.S. 29 сентября 1966 года, сын Зинаиды Николаевны Некрасовой, упомянутой мною вначале, Виктор Некрасов, организовал и провел в Киеве первый несанкционированный митинг в Бабьем Яру в знак памяти о погибших здесь евреях. За этот дерзкий, как по тем временам, поступок он дорого заплатит. Но это уже другая история, и я обязательно ее расскажу немного позднее.

 

Комментарии

1000

Правила комментирования
Показать больше комментариев
Если Вы хотите вести свой блог на сайте Новое время, напишите, пожалуйста, письмо по адресу: nv-opinion@nv.ua

Мнения ТОП-10

Читайте на НВ style

Последние новости

Подписка на новости
     
Погода
Погода в Киеве

влажность:

давление:

ветер:

Все материалы раздела Мнения являются личным мнением пользователей сайта, которые определены как авторы опубликованных материалов. Все материалы упомянутого раздела публикуются от имени соответствующего автора, их содержание, взгляды, мысли не означают согласия Редакции сайта с ними или, что Редакция разделяет и поддерживает такое мнение. Ответственность за соблюдение законодательства в материалах раздела Мнения несут авторы материалов самостоятельно.