5 декабря этого года Высшая квалификационная комиссия судей допустила к участию в конкурсе на замещение вакантных должностей членов нового Верховного суда 231 кандидата. Если учесть, что вакантных мест на сегодняшний день 120 (из 200 возможных), то в среднем конкурс составляет два человека на место.
Обратившись к социальному портрету будущей судебной инстанции, несложно заметить, что 80 % претендентов (183 человека) – профессиональные судьи, выходцы из системы судов. Есть даже потомственные судьи. Около 10% - практикующие адвокаты, еще примерно столько же – преподаватели юриспруденции. Правда, здесь следует учитывать один нюанс. Многие из ученых-правоведов вынуждены совмещать преподавательскую работу, не сулящую солидного счета в банке, с более доходной юридической практикой, попадая тем самым в обе категории. Еще менее многочисленную группу, состоящую буквально из нескольких человек, формируют чиновники. Закономерен вопрос – чем же ценна для нас эта информация?
Дело в том, что эффективность судебной деятельности во многом зависит не только от качества процессуальной регламентации, но и от самих судей, их правосознания. При этом особый вес приобретает, наряду со знанием права, отношение к самим нормам, подлежащим применению, то есть правовые эмоции судей. Именно эта взаимосвязь интеллектуального и эмоционального влияет на результаты судебного познания. Иными словами, каковы бы ни были законы, как бы ни была устроена судебная система, но творит правосудие человек.
Будущий Верховный суд – особенный. К его полномочиям относится анализ судебной статистики, обобщение судебной практики, дача заключений в отношении проектов законодательных актов, касающихся судебной системы, и ряд других. Но главное – Верховный суд осуществляет правосудие как суд кассационной инстанции (от франц. casser – «разбить» или «сломать» решение), а это, в свою очередь, означает возможность рассмотрения тех дел, о пересмотре которых обращаются в Верховный суд, исключительно по правовым основаниям (неправильное применение нижестоящими судами материального права, существенное нарушение ими процессуального закона и т. д.). Важно, что Верховный суд, как правило, избегает рассматривать фактические обстоятельства дела («бил – не бил», «убивал – не убивал»), пытаясь в большей мере сконцентрироваться на сложных, неоднозначных правовых аспектах дела, послужившего поводом для обращения к нему. Верховный суд как бы обсуждает с участием сторон (их представителей) правовые проблемы применения соответствующих норм права как с точки зрения интересов участников процесса, так и с точки зрения функционирования правовой системы в целом.
Неслучайно на Западе едва ли не каждое решение Верховного суда, вынесенное в кассационном порядке, обсуждается в юридической науке, студенческих аудиториях, попадает в учебники по юридическим дисциплинам и т. д., не говоря уже о СМИ. По этой причине кассационная инстанция связывает право не только и, может быть, не столько с нормативным текстом, а предполагает, что понятие кассационного пересмотра содержит в себе некую содержательную характеристику. Тем самым, кассационная деятельность судов характеризуется не только требованием подчинения закону, что является универсальным правилом для судов общей юрисдикции, но прежде всего признанием неотчуждаемых прав и свобод человека непосредственно действующими и определяющими самую суть правосудия.
Однако украинская юридическая практика, во всяком случае пока, ориентирована на нормативные акты, а не на общие принципы права и правовые ценности. Содержание правовых принципов, как правило, не определяет в нашей стране ни сущности юридических решений, ни их аргументации. Да и сама юридическая практика длительное время была ориентирована в лучшем случае на букву нормативного акта, а в худшем – на указания ближайшего начальника.
Следовательно, приведение сознания практикующего юриста (что адвоката, что профессионального судьи) в соответствие с радикально иной парадигмой, используемой в кассационном производстве, переход к принципиально иному правопониманию представляет собой весьма непростую и часто психологически болезненную задачу, требующую не только определенной эмоциональной готовности, но и известного мужества. Тем самым переход юриста-практика, часто ограничивающего свое знание права пунктами соответствующих инструкций, к этим новым условиям ведет к существенной психологической ломке, почти незаметной у юриста-теоретика.
В этой связи абсолютно не зазорной, а напротив – заслуживающей одобрения является сложившаяся в Высшем арбитражном суде России до его разгона Путиным в . практика назначения известных ученых-цивилистов на должности судей. С одобрением было встречено американской общественностью назначение крупнейшего теоретика права Р. Познера на пост федерального судьи Апелляционного суда Седьмого округа США (г. Чикаго). Полагаю, что для кассационного правосудия в Украине такие «интеллектуальные инъекции» тоже жизненно необходимы.
Наверное, не совсем корректно вести спор в абсолютных величинах – «теоретики или практики». Тем более у будущих судей Верховного Суда-выходцев из академической общины тоже могут быть свои недостатки, например, «синдром гениальности» (или, на языке современной психологии, «лобная психика»), выражающийся в уверенности в собственной безошибочности. Дело в другом. Традиционно континентальное право, к которому, при всех оговорках, все же принадлежит право украинское, развивалось под определяющим влиянием доктрины. При создании его норм научные абстракции, человеческий разум и деятельность ученых играли и играют решающую роль.
Как следствие, сущность континентального подхода состоит не в том, чтобы найти в судебной практике и отшлифовать то или иное решение, как это происходит в англосаксонской правовой семье, а в том, чтобы выработать некий идеальный принцип, а затем регулировать при помощи него общественные отношения. В результате в континентальной системе судьи общих судов становятся заурядными правоприменителями, вынужденными «преклонять выи под ярмо закона». Поэтому такие творческие и требующие в большинстве случаев нестандартного подхода задачи, как, скажем, судебное толкование неоднозначных норм, плохо сочетаются со слабостью и робостью судьи континентального образца.
Не нами замечено, что практическое правосознание связано с опытом непосредственного воздействия на реальное общественное бытие. Однако наше «общественное бытие» настолько неоднозначно и не безусловно, настолько часто находится «на грани фола», что несомненно, возникает риск того, что человек, попавший в новый Верховный суд из прежней среды, начнет клонировать свою предыдущую профессиональную деятельность в его стенах.
Более того, не секрет, что правовой нигилизм, ориентация на инструкции, а не на принципы, вульгарный нормативизм, суть которого хорошо передает фраза «я не знаю гражданского права, я знаю Кодекс Наполеона», «обвинительный уклон», переоценка собственного опыта как универсально применимого и многие другие пороки правосознания отечественных юристов как раз порождены стереотипами практической деятельности. Не учитывать этого нельзя.
Больше мнений здесь