Высокая кухня

Мэтр украинской политической журналистики Сергей Рахманин разбирает по косточкам отечественные политические элиты — старые и новые

Ольга Духнич

 

Стены кабинета долгожителя украинской политической журналистики Сергея Рахманина плотно увешаны почетными грамотами, на многих из которых — советская символика и портреты Владимира Ленина. Эту композицию сам он иронично называет “Стеной плача” и объясняет, что декоммунизацию кабинета не проводит, потому что с каждой грамотой связана история-анекдот из его жизни.

В журналистике Рахманин более 30 лет. Из них 18 — в украинском еженедельнике Зеркало недели, где сегодня является заместителем главреда ресурса Юлии Мостовой, которую называют среди самых влиятельных политических обозревателей страны. Впрочем, как и Рахманина. Он также ведет аналитическую передачу Гра в класику на канале ZIK.

Свидетель всех украинских революций периода независимости, Рахманин отстраненно относится к миру политики, а себя считает больше фотографом, чем участником политических процессов. Приглашая НВ к разговору, он серьезен, сосредоточен и немного печален.

Война — всегда и кара, и шанс 

Долгим путь Украины к настоящему суверенитету стал сразу по многим причинам. Во-первых, соседство с Россией, которое не позволяло нам развиваться даже в те моменты, когда мы сами этого хотели. На нас давили, нас били по рукам, покупали, заинтересовывали. Сейчас принято считать, что первый президент России Борис Ельцин был либералом. Если сравнивать с Владимиром Путиным, то да. Но если анализировать политику Ельцина в отношении Украины, то она была мягко проимперской, и режим Ельцина об этом периодически напоминал.

Вторая причина — неверие в нашу жизнеспособность стран Запада, который до последних двух лет не видел нас самостоятельным субъектом. Многие помнят речь Джорджа Буша-старшего в Киеве в 1991 году, когда он призывал Украину остаться в составе СССР.

Третья причина — в Украине к моменту независимости не сложилось состоятельных элит, которые могли бы выстраивать собственное государство, невзирая ни на что. Как это делал, например, Израиль, вызывая непонимание со стороны Великобритании и США, где‑то даже игнорируя мировое мнение. Понятно, что невозможно сравнивать эти истории и государства, но иногда, если есть желание, четко очерченный план и высокий уровень доверия к властям, можно решить огромное количество проблем. Такое сообщество начало появляться в стране к концу 90‑х—началу 2000‑х, но дело об убийстве Георгия Гонгадзе и все, что было потом, не позволило Украине уйти в самостоятельное плавание. Сейчас у нас появился шанс, будет ли он реализован — не знаю.

 

Сегодня Украина становится еще и частью мирового тренда оглупления элит. Если мы посмотрим на заявления политиков, которые пришли к власти или имеют шанс прийти к власти в ближайшее время — начиная с премьер-министра Греции Алекса Ципраса до вице-канцлера Германии и возможного преемника Ангелы Меркель Франка-Вальтера Штайнмайера, а также кандидата в президенты США Дональда Трампа,— то все они не просто популисты, но безответственные популисты.

Французский президент Франсуа Олланд, канцлер Германии Ангела Меркель или президент США Барак Обама часто говорят людям то, что те хотят услышать, и они объективно проигрывают таким политическим фигурам прошлого, как Маргарет Тэтчер или даже Билл Клинтон. Но все же в их делах чувствуется мера ответственности не только за свою страну, но и за безопасность за ее пределами.

Сейчас же к власти приходят политики, которым попросту наплевать на шаткое равновесие сил в мире, которые происходящее за пределами их страны не чувствуют и, похоже, не готовы нести ответственность за судьбу мира. И это одна из причин того, почему острота войн будет нарастать. Украина тоже оказалась в этом тренде. У нас становятся популярными не просто болтливые персонажи, но и такие же безответственные.

 

Популизм и безответственность растут из тяги к простым решениям. 2000‑е годы были периодом относительного благоденствия не только для Европы и США, но даже для Украины. Сытому, привыкшему к комфорту обществу всегда тяжело отвыкать от привычного уклада. И когда становится некомфортно, человеку страшно не хочется включать мозги. Ему хочется, чтобы мир был поделен на черное и белое, на плохое и хорошее. В такие периоды появляется спрос на персонажей, подобных Путину, Трампу или Ляшко. Мне нехорошо, неуютно и непонятно, а тут человек, который сразу находит виновных, говорит не просто то, что я хочу услышать, а сразу предлагает решения, которые мне кажутся понятными.

В Украине эта ситуация умножена на войну и усугубляется тем, что безответственные лидеры приходят ко власти в государствах, от которых зависит судьба Украины

 

Появление двух новых политических проектов — блока Саакашвили и обновленного Демальянса — едва ли окажет существенное влияние на происходящее в стране. Я не хочу сравнивать вес, заслуги или влияние входящих туда людей. Но от того, что они войдут в ту или иную партию, их роль в политическом процессе не уменьшится и не возрастет.

Пока для Украины партии — это главный способ существования политики. Здесь есть всего два побудительных мотива. Есть сообщество людей, которые хотят остаться на плаву, строить дальнейшую карьеру и готовиться к парламентским выборам, не веря, но и не исключая, что они могут быть досрочными. А есть люди, которые хотят самореализовываться и не видят других инструментов, кроме создания партии.

Партии в Украине — это способ показать, что ты активный политик — поездки, акции, встречи с избирателями, заявления. Это большее внимание со стороны СМИ. Для отдельных дельцов партии — это инструмент заработка, их создают, чтобы перепродать. Отдать в “аренду” или “лизинг”. Это одна из причин, почему их так неприлично много. Они могут быть чем угодно, кроме того, чем партии в большинстве нормальных государств являются — инструментом политической конкуренции. Здесь способом конкуренции партии никогда не были. Были способом конкуренции денег, конкуренции имен, но никогда — политических повесток.

 

 

Вне конкурентного поля сегодня любая новая партия, даже если она будет сформирована исключительно безупречными людьми и прекрасно организована, обречена на неуспех. А конкурентное поле формируется годами, четырьмя-пятью выборами, когда люди остаются в партии и не переходят из одной в другую. У нас же одни и те же политики поменяли по 40 партий, не испытывая ни малейшего сомнения в том, правильно это или неправильно. А люди голосуют за партии, никогда в жизни не заглядывая в их программы. Потому влияния на процессы в государстве, а тем более в мире украинские партии не имеют никакого. Успех или неуспех СДПГ или ХДС в Германии, республиканцев или демократов в США, даже левой партии Сириза в Греции имеют геополитическое значение. Победа какой нашей партии и на что влияет? Она даже в области ни на что особенно не влияет.

 

В истории любой страны наступал период, когда в политэлитах начинали доминировать те, кто либо ставил государственные интересы выше частных, либо не смешивал, либо не переходил определенную черту. Здесь пока о доминировании таких людей в элитах речь не идет. Можно долго винить украинских избирателей в том, что они меняют будущее на гречку, но разве у них были политики, которые их не разочаровали?

 

Появления таких политиков придется ждать не год и не два, это длинная история. Когда ты ждешь чуда завтра и оно не наступает, ты впадаешь в депрессию, и твоим разочарованием пользуются популисты. Психологически легче понимать, что чуда не будет, но хороший результат будет заметен лет через семь-восемь, тогда легче преодолевать тяготы и лишения, которые возникают. Ты можешь распланировать свою жизнь на семь-восемь лет, и, если вдруг произошедшее не просто оправдает твои желания, а превзойдет их,— тем лучше.

 

Меня раздражает деление происходящего в стране на “зраду” и “перемогу”. За последние два года случились события, которые сложно обратить вспять, и они указывают, что мы движемся в правильном направлении.

Инфантильных и аморфных стало гораздо меньше. Стало больше озлобленных, и это неизбежно  

Самое главное — то, что Майдан и война заставили людей впервые задуматься, что такое страна, патриотизм, и найти правильные ответы. И это причина, почему российские танки стоят не под Одессой и Харьковом, а там, где стоят. Война — всегда и кара, и шанс. И этот шанс мы используем успешнее, чем ожидали наши враги.

И речь не о том, сколько людей пели гимн на площади. Все измеряется поступками — поддержали или не поддержали сепаратистов, пошли волонтерами или нет, поехали на фронт или прячутся. Однако количество этих людей явно больше, чем мы ожидали в 2013 году. Инфантильных и аморфных стало гораздо меньше. Стало больше озлобленных, но это неизбежно, и должно пройти время. Состоялась тектоническая штука — сдвинулось восприятие себя.

 

Россия может еще долго разваливаться, собираться и снова разваливаться. Те люди, которые говорят, что в ближайшее время она распадется на осколки, каждый день отслеживая цену за баррель нефти или курс рубля, вероятно, ошибаются. Такие процессы не происходят за год или два. Все это выглядит даже немного ущербно. Гораздо важнее сегодня думать об усилении гривни и своего государства, а не ослаблении рубля. Даже если это государство-агрессор — особенно, если это государство-агрессор. Мы много времени теряем, рефлексируя на Россию, на ее ложь и провокации — это потеря времени, которой грешат не только журналисты, но и политики.

 

Минский формат не мог быть и не был единственно возможным форматом для ситуации с оккупированными территориями на востоке страны. Но если постоянно говорить, что альтернативы Минским соглашениям нет, то она и не появится. К сожалению, в этой истории Украина была не субъектом, а объектом.

В том варианте, в котором Минские соглашения были созданы, они уже не работают и просуществуют недолго. Их пролонгировали, потому что это устраивало всех. Это устраивало нас, это устраивало Россию, которой нужна была передышка. Это устраивало Германию, Францию и США, которые формально не участвуют в процессе, но неформально на него влияют.

По большому счету, нам и россиянам нарисовали очередной дедлайн, чтобы исполнить минимальный набор требований и придумать, что и как делать дальше. С высокой вероятностью с началом 2017 года минский процесс прекратит свое существование. Поэтому у нас осталось совсем немного времени, чтобы определить приоритеты, составить несколько альтернативных планов дальнейших действий, предусмотреть комплекс мер и ответы на форс-мажоры. По моим ощущениям, государство не воспользовалось полученной передышкой сполна, но у меня все еще теплится надежда, что оно более бережно использует оставшееся время.