Страна чудес

Авторитетный социолог Евгений Головаха, основываясь на исследованиях украинского общества за последние 25 лет, объясняет, что же в действительности произошло с согражданами

Ольга Духнич

Евгений Головаха, гуру отечественной социологии, а официально — замдиректора Института социологии НАН Украины, встречает НВ в дверях своего кабинета. На полуприветственный вопрос, каким выдался для него последний год, Головаха сразу шутит: “У меня, как у любого украинца, будет такой ответ: лучше, чем у страны в целом”. И тут же поясняет, что такова социологическая закономерность: 25 лет подряд украинцы описывают свое положение пессимистично, но подчеркивают, что лично им живется гораздо лучше, чем стране.

“Может, когда дела станут хуже, чем у страны, у нас и реформы наконец‑то пойдут”,— размышляет Головаха и тут же, спохватываясь, поясняет, что социология не предсказывает, а описывает происходящее в обществе.

Уже 25 лет Институт социологии из года в год проводит масштабное исследование изменения ценностей, общественно-политических взглядов и настроений украинцев. Головаха — один из его разработчиков и кураторов. С отчетом за 2016 год на руках и сдержанным оптимизмом социолог погружается в разговор о том, каким стало украинское общество спустя 25 лет независимости и три года необъявленной войны.

Через три года после революции достоинства мы вновь наблюдаем у украинцев проявления апатии. 2014 год дал большой всплеск надежд, что на фоне жертв, войны и оккупации Крыма в стране наконец‑то произойдут радикальные изменения. Настроения поменялись даже на юге и юго-востоке. У людей появилась надежда, что путь в Евросоюз что‑то решительно изменит в Украине. В 2015 году эта тенденция отчасти сохранялась. Но уже с конца 2014‑го, к сожалению, появились возвратные настроения.

Евроинтеграцию сегодня поддерживают 48 % украинцев (в 2015 году — 56%), что почти вдвое больше результатов 2013 года, а путь интеграции с Россией поддержкой абсолютно не пользуется. Потому альтернативы нет. И это приводит к тупиковой ситуации: с одной стороны, люди разочарованы происходящим в стране, с другой — понимают, что в условиях войны, если произойдет внутренняя дестабилизация, Украина утратит не только европейскую, а вообще какую‑либо перспективу. Отсюда и представление об апатии — будучи неудовлетворенным происходящим в стране, "народ безмолвствует".

Украинцы научились смещать власть, но конструктивных протестов и конструктивного потенциала у нас мало.        И ждать его не приходится. Потому что продолжают работать два фактора: низкая политическая культура и неадекватность существующей власти.

Когда нам говорят о плохой власти… Но ведь мы сами ее и выбираем! Мы все должны нести за это ответственность, даже те, кто из‑за своей пассивности не участвует в выборах.

Наш институт уже около десяти лет изучает представленность в Украине четырех типов политической культуры: пассивной тоталитарной, активной тоталитарной, пассивной демократической и активной демократической. Хотя у нас за 10 лет сократилось количество людей с тоталитарным типом культуры, доминирующим типом продолжает оставаться пассивно-демократический. По своей политической культуре мы все еще остаемся неактивными ровно до того момента, когда терпеть уже нельзя, и начинается новый социальный взрыв и бунт. До сих пор людей с активно-демократическим типом культуры — менее четверти населения Украины.

Процент людей, готовых активно защищать свои гражданские права перед государством, за три года вырос с 7 % до 20 % населения страны, но это все еще не критическая масса. Чтобы стать такой страной, как Польша, нужно, чтобы в обществе было хотя бы треть таких людей. А такой, как Швеция,— две трети. То есть если до Польши мы еще можем как‑то дотянуться, то до Швеции нам очень далеко. Поэтому единственный способ Украины стать европейской страной — в том, чтобы Европа нас интегрировала, как болгар или румын. Исследования 2013 года показывали население этих двух стран как более недовольных и несчастных, чем украинцы,— притом что они уже были членами Евросоюза. Такая же ситуация наблюдалась в Польше в начале 90‑х, но за несколько лет поляки ее преодолели. То же самое произойдет с болгарами и румынами за семь-восемь лет, они преодолеют эту ситуацию. Если бы нас также интегрировали в Европу, думаю, мы бы тоже справились за эти же сроки, став европейский государством.

Высоким уровнем коррупции, непотизмом и кумовством мы во многом обязаны состоянию общества на момент распада СССР. В 1991 году многие социальные институты советского периода в мгновение перестали быть легальными, а новые не формировались. В итоге семья сыграла роль интеграции общества в условиях полной дезинтеграции. Но семья — институт неполитический, а когда становится политическим, то мы получаем привычную сегодня картину воспроизводства разного рода родственных связей в системе власти. К сожалению, пока семья остается основным источником доверия украинцев, рассчитывать на появление идеологических партий с широкой поддержкой в стране не приходится. Только 5 % украинцев доверяют политическим партиям как институту.

Сознание наших людей все еще персонифицировано, и это тоже влияет на качество политических институтов. Украинцы доверяют людям, конкретным политикам, а не партийным проектам. Потому президент даже в нашей парламентско-президентской республике остается главной фигурой внимания, а по функциям в представлениях населения он все еще генеральный секретарь ЦК КПСС с вытекающими отсюда полномочиями и возможностями.

Кроме того, у нас еще существуют пережитки сословного общества. Власть имущие для украинского обывателя — это сословие, в котором сосредоточено максимум благ. Поэтому, когда правительство, например, поднимает тарифы или урезает пенсии, люди воспринимают это не как стремление оздоровить экономику, а как попытку отдельных представителей сословия нажиться на их общей бедности, извлечь личную выгоду.

Однако появились и благоприятные тенденции: в 2016 году доверие украинцев вышло за пределы семьи. Среди институтов, которым люди доверяют: церковь, армия, волонтеры и, как ни странно, наука. Это сферы, где доверие преобладает над недоверием. А вот доверие к прессе снизилось. Наверное, потому, что пресса времен войны всегда как минимум самоцензурируется. Чем дольше идет война, тем больше формируется мобилизационное общество, в котором свободу слова поддерживать очень непросто.

Я называю современное украинское общество обществом стихийной трансформации с отложенным транзитом. Есть три категории, которые определяют развитие общества,— транзит, модернизация и трансформация. Нас давно и часто называют страной догоняющей модернизации и транзита от советского общества к развитому демократическому, но, увы, на протяжении последних 25 лет транзит оставался только на словах, модернизация была скорее отстающей, чем догоняющей, а реально осуществлялась только стихийная трансформация с непредсказуемыми последствиями. Транзит начнется, когда  власть имущие осознают необходимость элитарного самоограничения,  а рядовые граждане поверят, что реформы — это необходимое условие изменения страны, и они могут быть непопулярны, но их важно проводить, а еще важнее самим контролировать. Все предыдущие 25 лет к этому не были готовы ни власть, ни общество. За эти два годы мы добились первых сдвигов в сознании людей, и сегодня общество готово принять транзит, но пока все еще нет критической массы тех, кто готов его активно поддерживать, контролируя власть и принуждая истеблишмент к отказу от традиционной элитарной ненасытности и вседозволенности.

Потому крайне важна роль отдельных личностей. История показывает, что именно в такие периоды к изменению общества могут привести действия отдельных людей.

Я не боюсь миграции молодых и талантливых украинцев за рубеж. Более того, я ее приветствую. Многие из уехавших возвращаются спустя некоторое время, потому что не приживаются в чужой стране. Но люди успевают получить хорошее образование, поработать в принципиально другой системе отношений и ценностной среде. Обратно мы получаем людей, у которых связь с нашими постсоветскими институтами на время прерывается. И это очень важно для нас, потому что наше общество до сих очень закрытое. Даже молодежь со временем вливается в старые системы. Чем больше люди знакомятся с опытом старых демократий, тем вероятнее и быстрее нужные изменения в сознании произойдут у нас.

Мой оптимистический сценарий для Украины как раз связан с появлением таких людей в стране. Второй фактор — это усиление контактов с европейскими институтами, которые контролировали бы изменения в Украине.

В противном случае нам будет сложно преодолевать себя, и тогда для радикальной модернизации страны понадобятся не десятилетия, а столетия.