Вспомнить все. Интервью Савика Шустера Евгению Киселеву, в котором он делится тем, о чем мы раньше не знали

В разговоре с журналистом Евгением Киселевым он рассказал о перезапуске своего ток-шоу Свобода слова, конфликте с экс-президентом Петром Порошенко, иске в суд против олигарха Игоря Коломойского, госрегулировании СМИ и многом другом.

Публикуем полную версию интервью с Савиком Шустером.

Евгений Киселев: — Сегодня напротив меня в студии знаменитый украинский журналист Савик Шустер. Я делаю упор на слове «украинский» — и сейчас объясню почему. Савик, привет.

Савик Шустер: — Добрый день.

— На самом деле, Шустера, который работает в украинских средствах массовой информации с осени 2005 года, часто называют российским журналистом — что, на мой взгляд, совершенно несправедливо, потому что в действительности Савик проработал в российских СМИ, если мне память не изменяет, где-то года три. Да?

— Совершенно верно.

— Три сезона программы Свобода слова, которая была на НТВ.

— Верно.

— А кто не знает, напомню: Савик Шустер родился в Советском Союзе, в Литве.

— Верно.

— Потом совсем молодым человеком с родителями уехал на постоянное жительство за границу — в итоге он оказался в Канаде.

И затем сложным путем, через занятие гуманитарной помощью Афганистану, попал в журналистику. Ты же сначала попал туда по линии Врачей без границ?

— Нет, Врачей мира.

— Прошу прощения, по линии Врачей мира. А потом уже стал заниматься репортерством, рассказывать о событиях, которые происходят в Афганистане. И в конце концов приехал в Москву — работать руководителем бюро Радио Свобода. Это было осенью 1991 года.

Я очень хорошо помню, кстати (не знаю, помнишь ли ты), что тебя подвели ко мне — или меня подвели к тебе — на приеме…

— Нет, скорее, меня к тебе.

— В американском посольстве. И, по-моему, тогдашний посол (или кто-то из руководителей дипмиссии) сказал «Вот, познакомьтесь, это новый руководитель бюро Свободы», которое как раз тогда только-только указом президента Ельцина получило право работать непосредственно на территории Российской Федерации.

И затем был очень недолгий период, когда Савик ушел с Радио Свобода и работал на НТВ. Потом с НТВ «его попросили», и он оказался в Украине. Так?

— Да.

— Был перерыв, если я не ошибаюсь, с конца 2016 года, да?

— Был перерыв, верно. Да, это был декабрь, 20 декабря 2016 года. Это была последняя программа Шустер LIVE, то есть вообще нашего продакшна, нашего канала, надо сказать. И вот до 6 сентября 2019 года был перерыв.

— Когда ты опять появился на канале Украина, на котором ты одно время работал (по-моему, два или три сезона)…

— Три сезона. И ты же тоже вместе со мной — помнишь, делали еженедельную…

— Более того — скажу, что я чрезвычайно тебе за это благодарен и признателен, никогда этого не забуду. Потому что, собственно, благодаря периодическим появлениям в твоей передаче я заявил о своем присутствии в Украине, на украинском медийном рынке, и в конце концов получил приглашение вести ток-шоу на другом канале. Было время, когда мы с тобой, как говорится, лоб в лоб…

— Конкурировали.

— И, в общем, ничего плохого в этом не было.

— Никак.

— Во-первых, я хотел спросить (о причинах, из-за которых возникла пауза, я спрошу чуть позже), уточнить: первый раз после этой паузы ты появился в Украине весной, и я помню, в интервью кому-то из журналистов (по-моему, Светлане Крюковой) ты сказал, что пока не рассматриваешь возможности сотрудничества с каким-то из больших каналов, который принадлежит кому-то из украинских олигархов.

И тем не менее, ты все-таки появился на канале Украина. Что поменялось с тех пор?

— У меня просто была такая позиция, что я в предвыборный сезон, будем так его называть, не буду вообще говорить ни о каких возможностях появления в эфире во время этих политических баталий.

А уже после парламентских выборов — вот тогда я уже более или менее был открыт к предложениям. Я говорю «более или менее», потому что великого желания возвращаться на телевидение у меня, правда, не было.

— То есть уговорили, заставили.

— Нет-нет.

— Надеюсь, что не пытали.

— Нет, и не пытали, и даже не заставили — и даже очень ласково говорили. В общем-то, с одной стороны, я сам, потому что пришло это новое поколение к власти, и конечно же, это что-то очень интересное. Я думаю, для любого репортера, журналиста просто интересно за этим наблюдать: получится — не получится, что получится, как это все будет меняться (если будет).

Возникло это любопытство во мне, во-первых. А потом поступило предложение от ТРК Украина сделать такое ток-шоу — хорошее, значимое, влиятельное. И я согласился в конце концов. Это еще один вызов, это еще один риск.

— На сей раз ты сам производишь эту программу? Или это производство канала, а ты просто приглашенная звезда?

— Нет-нет-нет, мы сами производим, у нас контракт на производство, и поэтому мы предоставляем прямоэфирный продукт, все. Студию мы строили сами, и опять-таки — мы пригласили моих коллег из Франции нам помочь ее построить.

Я ее хотел светлой именно потому, что [в политику пришло] новое поколение, и я попросил, моя идея была сделать такую «студию надежды», чтобы от нас тоже шел какой-то сигнал, что мы верим и что может быть впереди светло. Мы построили эту студию, канал принял наш дизайн, все согласовали, и все было очень просто с точки зрения контрактных отношений.

— А если, что называется, немножечко события, как пленку, отмотать назад — в 2015—2016 годы? Только ленивый не говорил тогда, что у тебя возник конфликт с прежним президентом Петром Порошенко. Это так?

— Я считаю, что так. Но я не уверен, что он так считает.

— Хорошо, послушаем все-таки твою версию: что там было, что там не заладилось?

— Наш канал был каналом очень открытым, и у нас не было вообще никаких ни конъюнктурных, ни цензурных, ни каких-то политзадач — или даже желания кого-то поддерживать, а кого-то не поддерживать.

Проблема в том, что пятый президент Украины не любит критику — он ее не то что не хочет слышать, он просто ее не воспринимает. И мы приглашали людей, естественно, которые говорили то, что они знают, и то, что они думают. И вот тут начался конфликт. Им абсолютно не нравилось то, что мы делали, и в какой-то момент это стало неприемлемо.

И когда меня лишили права на работу (и вид на жительство фактически тоже исчезал), я понял, что это уже такой серьезный удар сверху, потому что такие вещи не могут происходить на горизонтальном уровне, где-нибудь на уровне третьего звена (какого-нибудь министерства) или второго — это должно идти сверху. Я потом получил подтверждение, что это реально шло сверху — и все, у меня больше не оставалось выхода.

С другой стороны, нас как канал просто задушила налоговая абсолютно необоснованными и незаконными проверками, потом возбуждение уголовных дел против меня, вот это вот все было, такое…

— Уголовных дел по какой статье?

— Как руководитель нашего продакшна, у нас были, с их точки зрения… ну, с моей точки зрения, совершенно незначимые нарушения, вроде уклонения от налогов (что было неправдой), экологически что-то мы нарушили, лампы неправильно вывезли… В общем, вот такие вещи — очень мелкие и очень противные.

И потом по кредиту, который я взял за рубежом и не декларировал — я просто не понимал, что это такое, почему вдруг выдвигается такое обвинение против меня. Мы все суды выиграли, между прочим.

— В итоге выиграли?

— Да, мы все суды выиграли.

— Но это сейчас уже, наверное, закончились судебные разбирательства — при новой власти. Или нет?

— В «переходный период». И, естественно, если бы я продолжал быть под подозрением, то было бы очень сложно вернуться работать в Украину. Но сейчас, мне кажется, всей общественности, кто за этим следит (не обязательно же за этим надо следить), понятно, что суды признали нашу правоту.

— Фактор Саакашвили тогда сыграл роль? Ведь, если я не ошибаюсь, ты продолжал приглашать Саакашвили в свои эфиры, когда он уже стал опальным политиком.

— Несомненно, Саакашвили был тем человеком, который первым в прямом эфире у нас просто разоблачил то, что происходило в Укроборонпроме. Он показал документы, я даже помню, он пришел и сказал: «Может, я не должен этого делать, но я обязан рассказать правду».

И я был очень удивлен, что реально никто — ну, насчет «никто», может быть, я преувеличиваю, но никакой такой общественной реакции на это в тот момент не было. А уже когда эти разоблачения появились во время предвыборной кампании, тогда начался большой-большой шум в обществе.

Я думаю, это сильно повлияло на результаты выборов. Но Саакашвили мы, конечно, продолжали приглашать — я не вижу [причин], почему нет. Это все же в тот момент был украинский политик.

— Но был еще и фактор Юлии Тимошенко, согласись.

— Фактор Юлии Тимошенко присутствует всегда, мне даже как-то смешно. Вот я приезжаю в Украину [из России] - она премьер-министр. Программа выходит в эфир в первую пятницу, вот прямо через день после ее отставки [первый выпуск ток-шоу Свобода слова вышел 9 сентября 2005 года, — Ред.].

— Странно ее не пригласить, да?

— Нет, так я хотел ее пригласить — она пошла на другой канал, и мне пришлось с ней конкурировать. И первая программа, которую я сделал, у нее [телевизионная] доля (ты точно понимаешь, и, я думаю, многие читатели поймут) была 4%, это…

— По тем временам это провал полный.

— Да, это даже не «двойка». И я помню, что [украинский бизнесмен] Виктор Михайлович Пинчук мне сказал: «Ну, это начало». То есть «блин комом».

— В прежние времена, если у тебя Тимошенко, значит, тебе гарантирован высокий рейтинг. Если Тимошенко идет в гости в конкурирующую программу, то считай что… Даже слово такое не выговаривается…

— Нет, абсолютно.

— Конец, конец тебе.

— При президенте Ющенко приглашение Тимошенко — это уже, в общем-то, как минимум вызывало негодование (это до меня доходило тем или иным образом). При президенте Януковиче — сам понимаешь, еще хуже. При президенте Порошенко — примерно так же, как при Януковиче.

Сейчас — нет, если не говорить о том… я не хочу назвать это конфликтом — обменом мнениями между президентом и Тимошенко, за которым мы наблюдали буквально несколько дней назад.

— Послушай, ну это же жизнь! Вот ты поработал в России, ты был там долгие годы корреспондентом Свободы, некоторое время ты работал ведущим ток-шоу на НТВ и немножечко, как я понял по нашему разговору перед эфиром, продолжаешь следить за тем, что там происходит.

Вот представь себе обмен такими «любезностями» между Путиным и каким-нибудь видным парламентарием, такую переписку в Twitter…

— Я просто видного…

— Владимир Владимирович в такой ситуации просто присылает «докторов в погонах».

— Да, конечно.

— Все-таки в этом смысле Украина совсем же другая страна. И не только в этом.

— Нет-нет, абсолютно другая, совершенно. Действительно, Украина — не Россия, это мы уже видим и понимаем. Я вообще Владимира Владимировича Путина… Его даже не стоит обсуждать, потому что там всем все понятно, мне кажется.

— Нет, я думаю, что не всем. Я очень хорошо помню, как он был популярен где-то на рубеже нулевых и десятых годов среди многих людей в Украине. Они сейчас скажут «нет-нет-нет, такого мы не говорили», поэтому я конкретных имен и фамилий не называю.

Но я очень хорошо помню, как многие люди мне говорили: «Евгений, а какие, собственно, у вас претензии к Путину? Сильный политик с жесткой рукой, порядок навел, нам бы такого». Я говорил: «Ребята, еще наплачетесь». Не верили.

— Есть еще отдельные люди сегодня в Украине, которые так считают.

— Ну есть, конечно, и публично об этом говорят.

— Но это уже исключение.

— Я бы сказал, они боятся о нем вообще что-либо говорить, потому что понимают, что хорошо говорить нельзя, а если сказать хоть полслова плохого, могут быть большие неприятности, потому что в определенном смысле центр жизненных интересов частично находится там, на территории соседней страны. Уважаемые читатели, я думаю, вы все люди умные и понимаете, кого мы имеем в виду.

Вот о чем я хотел спросить. Очень много разговоров о том, что украинская журналистика вообще (и особенно телевизионная журналистика в частности) страдает отсутствием независимости, что каналы принадлежат сверхбогатым людям Украины, так называемым олигархам.

Хотя в отношении некоторых из них слово «олигарх», наверное, применимо с натяжкой, потому что далеко не все они являют собой пример сращения власти и собственности. Некоторые наоборот — либо сами дистанцировались от власти, либо вынужденно находятся, скажем так, на обочине политического процесса (может быть, временно).

Но тем не менее, ты же знаешь стандартную претензию к любому телеведущему твоего уровня — «ты работаешь у Ахметова на канале, значит, ты со всеми потрохами продался Ахметову». Работаешь на канале у Пинчука — значит, ты «крепостной Пинчука». И так далее по списку.

Во-первых, как считаешь, справедливы ли эти упреки? И все-таки, что можно сделать для того, чтобы обеспечить бóльшую независимость журналистике?

— Если начать с меня, «крепостной» я или не «крепостной», то все же любому каналу, на котором я работал, я многое дал. То есть моя программа многое дала, мое видение политического процесса дало влияние каналу, — а это ничем не меньше, чем реальные деньги.

Можно зарабатывать деньги на канале, и канал вообще не будет влиять ни на что, а можно зарабатывать меньше, но зато быть более влиятельным. Я никогда себя не чувствовал зависимым или «рабом», потому что это абсолютно лояльное отношение.

Конечно, поначалу мне было сложно, пока не выросли показатели, пока не выросло количество зрителей, но когда уже количество зрителей достигло определенного уровня и когда реально на общественное мнение уже влияло то, что я делаю, и политический мир это понимал — в этот момент у меня [появлялись] совершенно равные отношения с любым собственником канала.

Потому что, да, он платит, но я ему приношу политическое влияние как хозяину канала. Значит, в принципе, его сила и моя сила, понимаете, это абсолютно…

— Я уточню кое-что: многие люди, особенно блогеры, которые пишут посты в разных социальных сетях, оставляют что-то в «комментах», часто, как мне кажется, представляют (или пытаются представить) дело таким образом (а, думаю, на самом деле верят), что вот есть Шустер, он работает на канале у Пинчука, у Ахметова, у кого-то еще, и в любой момент ему могут позвонить и сказать «значит так, вот этого позовешь, этого — вон, вопросы нужно задать такие-то, такие-то, такие-то. Понятно? Кругом, шагом марш, выполнять!».

— Я не хочу, чтобы это было некой степенью собственной испорченности, — что люди, которые так пишут, что они сами это делают. Вот я бы не хотел, чтобы… Это с ними происходит.

А что касается независимости журналистики, я сейчас немножко, честно сказать, растерян, потому что если я слежу за тем, что происходит в Соединенных Штатах вокруг президента Трампа, всего процесса импичмента, то там абсолютно расколота печать, телевидение, радио, интернет. Все совершенно расколото на две части.

— Не просто расколото — американская журналистика, мы видим это каждый день, просто раз за разом изменяет своим принципам: оставаться над «схваткой», преподносить событие со всех сторон, давать слово представителям разных точек зрения. Нет, вот абсолютно партийные [точки зрения], даже по заголовкам.

Я открываю один сайт (есть такой агрегатор — realclearpolitics.com), и просто по заголовкам видно, что вот New York Post — откровенно правая протрамповская газета, выступает с заголовком, что «все, импичмент провалился», Трамп — «ура, ура, только набирает очки».

The New York Times выходит с заголовком, что наоборот — Трамп теряет очки, репутация его размывается, процесс импичмента наоборот оправдывает самые смелые ожидания. Я вижу, что это партийная журналистика.

— Совершенно. Но все равно американцы всегда устанавливали в последнее время (в послевоенное время так точно) стандарты журналистики. После Уотергейта [Уотергейтский скандал, связанный с установкой прослушки в избирательном штабе кандидата от Демпартии США в начале 70-х, приведший к отставке тогдашнего президента Ричарда Никсона, — Ред.] это реально была вот та журналистика, которая могла свергнуть президента Соединенных Штатов.

Я помню, историк Артур Шлезингер-младший написал книгу под названием Имперская пресса победила имперского президента [книга Шлезингера называется Имперское президентство, — Ред.]. Это был долгий период доверия к средствам массовой информации, к американскому телевидению — ведущий вечерних новостей почти бог в общественном сознании.

Сейчас этого нет, сейчас реально есть этот раскол и, как ты очень правильно говоришь, все стандарты журналистики каждый день — каждый день — нарушаются. С другой стороны, я не могу себе представить, что господин Мердок, который владеет Fox News (но не только им — там огромный холдинг), в этом холдинге не зарабатывает. Он точно зарабатывает. Докладывает ли он деньги в информационный канал? В этом я немного сомневаюсь.

Ну хорошо, там совершенно другой рекламный рынок, там вообще другие деньги, мы вообще говорим о другой действительности. Украина пока до этого, конечно, [не дошла], очень сложно. То есть Украина (я сейчас говорю с точки зрения массовой информации, особенно телевидения) пошла в XXI век, не пройдя опыт конца XX-го, то есть перепрыгнула.

Почему я это говорю? До начала 80-х в Англии было только BBC, потому что не было рынка для других каналов, коммерческих — не было как. И поэтому должно было быть поначалу государственное, потом общественное телевидение, окей, но для частного телевидения просто не было места на рынке. В начале 80-х появился четвертый канал (потому что было BBC 1−2−3), и вот он уже был независимым и коммерческим…

— Да-да, и ITV [первый британский коммерческий телеканал, зарабатывающий на рекламе, — Ред.] потом появился.

— И потом ITV. Но смотри, после войны Великобритания восстановилась достаточно быстро, однако все равно — сколько времени прошло перед появлением первого настоящего коммерческого канала, который мог жить на рынке самостоятельно.

Ни государство не докладывало, ни общественность не докладывала, ни какие-то олигархи не докладывали (ну, не олигархи, а богатые люди). Просто появилось место на рынке, и канал смог производить новости, великолепные документальные фильмы и так далее.

В Украине какое сейчас количество каналов, каждый человек знает — ну нет этих денег, их просто нет, нет в наличии.

— Как я понимаю, твоя главная мысль состоит в том, что при таких объемах рекламного рынка не может быть такого количества каналов, которые бы сами себя окупали.

Соответственно, возникает порочный круг: собственники этих каналов дотируют их, докладывают в бюджет деньги из собственного кармана, и поэтому зачастую ощущают себя в праве требовать с руководителей этих каналов, с главных редакторов, с ведущих, со всех, кто там работает, безусловного подчинения и выполнения их подчас вздорных прихотей. Что с этим делать?

Как тебе мысль нового президента Владимира Зеленского, которую он озвучил, что не плохо бы каким-то образом осуществить государственное регулирование информационной части вещания каналов?

— Это попахивает маккартизмом [явление в 50-х годах в США, связанное с именем сенатора Джозефа Маккарти, заключающееся в поиске и борьбе с коммунистическими проявлениями в американском обществе, обвинениях в нелояльности и измене интересам страны либерально настроенных людей, — Ред.].

— «Лишить собственников влияния на новости и околоновостные программы», скажем так.

— Собственники всегда будут влиять, в любом случае. Я назвал Мердока — ну окей, он абсолютный республиканец и, естественно, он на стороне Трампа (и канал на стороне Трампа). Но я не думаю, что он приходит на редакционные собрания, вызывает журналистов и говорит «Вот ты будешь занимать эту позицию — и никакую другую». Редакция или главный редактор нанимают на работу часто единомышленников.

Объективные журналисты не нужны, для них сегодня нет рынка. Для объективного мнения, объективного репортажа или любого объективного анализа сегодня осталось мало пространства. Что делать в Украине? Я с президентом могу согласиться только в одном, — что звучит слово «государство».

Я не думаю, что государство должно регулировать — государство может создать стандарт. Ведь мы опять в ситуации абсолютных рекордов книги Гиннесса: это количество каналов и объем рекламного рынка — я думаю, такого соотношения нет нигде в мире. И я думаю, что нигде в мире нет государственно-общественного канала, который никто не смотрит.

— Это правда.

— Это еще один рекорд. Тогда сделайте такое государственно-общественное (я говорю «государственно-общественное» в том смысле, что чисто общественное может не удаться — у людей еще нет таких денег, чтобы ежемесячно платить за общественное телевидение), но каким-то…

— Ты имеешь в виду английскую модель?

— Да, я имею в виду английскую модель.

— Я хочу пояснить читателям: в Великобритании законопослушные англичане аккуратно платят немаленькие деньги (по-моему, несколько сотен, в зависимости)… Там учитывается, если ты пенсионер — ты платишь чисто символические деньги; а так ты платишь, по-моему, 150 или 200 фунтов за право смотреть общественно-правовое телевидение BBC.

Причем самое смешное, что ты и так можешь начать его смотреть — правда, говорят, что периодически по домам ходят инспекторы и проверяют, а есть ли у жильцов данного дома или квартиры лицензия на просмотр BBC.

В принципе, большинство законопослушных англичан просто честно, благородно идут и платят за это, и из этого складывается многомиллиардный бюджет этой знаменитой телерадиокомпании.

— Абсолютно. В Италии они тоже ввели такое: тебе приходит счет за электричество, там внутри и за Rai — общественное телевидение. Да, просто так — ты платишь ежемесячно и даже вопросов не можешь задавать, иначе тебе электричество отключат.

— За радиоточку-то до недавнего времени, по-моему, тоже платили. Какие-то копейки, но эти копейки (это было в Советском Союзе, и кажется, было унаследовано Украиной — не знаю, как сейчас), тоже какие-то денежки капали в казну.

— Да. Так я говорю: тогда создайте такой государственно-общественный канал (но формулу финансовых вливаний можно обсуждать и выработать), сделайте его первым каналом страны, сделайте объективную журналистику, учите репортеров этому ремеслу, в конце концов, и покажите всем людям, что на фоне нашего канала — государственного общественного — все остальные, которые выполняют всякие мелкие политические заказы, выглядят просто карикатурно. Сделайте так, установите стандарт.

Не регулируйте — вот не надо регулировать. Как только государство начинает регулировать, все заканчивается цензурой. А вот стандарт создать труднее, гораздо труднее, потому что надо выбрать правильных людей, правильно распределить финансы и т. д.

Я еду мимо здания Общественного телевидения, то есть этого «Карандаша», и не понимаю — что это? Какая-то «египетская пирамида». Уже в таких условиях журналисты не работают.

— Еще один вопрос, который я не могу не задать: в одной из первых программ этого сезона был инцидент, когда между тобой и еще одним олигархом (или не олигархом), миллиардером Коломойским случилась словесная дуэль на повышенных тонах. Вы друг друга обвиняли в том, что не соблюли в свое время, осенью 2015 года, обязательства.

Ты говорил, что тебя грубо выкинули из эфира; а он — что ты получил (не лично, а компания, которая производила программу) аванс за десять или двенадцать выпусков вперед, и поскольку они не были произведены, то вы ему должны кучу денег.

Тогда ты говорил, что собираешься оспаривать все это в суде и подаешь иск о защите чести и достоинства.

— Это две разные вещи. Наш контракт… Господин Коломойский же владел футбольным клубом Днепр, он же контракты подписывал. Если ты подписываешь контракт с тренером и потом его увольняешь, ты же должен выполнять свои обязательства потом. Это не то что ты взял, уволил тренера и перестал платить ему зарплату — нет, ты по контракту продолжаешь ему платить зарплату.

А есть же футбольные клубы, которые сегодня платят зарплату четырем тренерам: трем уволенным и одному действующему. Он этого не понимает, он вообще этого не понимает — ни с клубом Днепр, ни с нами. Что мы подписали контракт, ты меня выгнал («выгнал» — это реально очень мягко сказано), просто выкинул из прямого эфира, а дальше есть контракт. Но это уже…

Ты же знаешь, я за финансовой частью специально не слежу, у меня всегда такое правило, что финансами я не занимаюсь, потому что это должны делать другие люди.

— Коломойский сказал, если быть точным, что он якобы договорился, что не будет никаких других финансовых договоренностей ни с кем из участников программы, а вот «Шустер взял и по 50 тысяч собрал с двух участников, один из которых был специально засланным казачком для проверки», якобы.

— Да-да, офигеть.

— Ну так ведь говорил Игорь Валерьевич?

— Он так говорит, просто мне на его месте было бы стыдно, но у него нет этого чувства. У него чувства стыда нет. Поэтому ну стыдно просто, реально стыдно. А что мне оставалось? Подавать в суд, чтобы…

— Так подал?

— Конечно.

— И когда суд?

— 28 [ноября] первое слушание. Естественно, если проиграем — [значит], проиграем, мне все равно. Но нет других механизмов защиты, потому что «вы говорите неправду» — ну это же не ответ, пусть суд скажет.

— Но в таких делах, насколько я помню, бремя доказательств ложится на того, кто сказал такие слова.

— Да.

— То есть в гражданском процессе по делам о защите чести и достоинства нет презумпции невиновности — там надо, как говорится, «за базар отвечать», свои слова доказывать.

— Да.

— То есть там бремя доказывания того, что действительно вот так было, как говорит Коломойский, должно ложиться на его плечи.

— За те две программы, которые вышли в эфир (и третья, которая вот-вот начиналась), у нас участвовали два мэра, мы с ними связались в прямом эфире, и я прямо спросил: «Вы деньги давали?». — «Естественно, нет».

Во-первых, 50 тысяч — что за сумма такая? Во-вторых, это настолько глупо, потому что он не понимает, вот не понимает, что такое репутация. Вот реально этого он не понимает. Потому что я получаю то количество зрителей, которое я получаю — то есть люди меня смотрят те, которые смотрят. Это вопрос доверия, это чисто вопрос доверия. Это же…

— Короче, будет суд…

— Будет суд, будет вердикт и…

— Я надеюсь, что справедливость в данной истории восторжествует. А что ты делал, пока тебя не было в Украине?

— То есть ты хочешь, чтобы я тебе за минуту рассказал три года?

— Покойный Игорь Малашенко, основатель НТВ, любил цитировать аббата Сийеса, деятеля времен Великой французской революции, который в какой-то момент исчез с политического горизонта, а потом опять появился. Его спросили: «А где вы были, гражданин Сийес?». Он сказал: «Я? Я жил!».

— Я жил. Правда, я жил, познал часть Индии, изучал санскрит, углубился в изучение аюрведы…

— А в Дубае что ты давеча делал? Мне донесли, что тебя там видели.

— Так я был в Дубае сейчас на первом в истории человечества саммите по толерантности. Я был приглашенным делегатом — вот что я делал в Дубае. Я провел много времени в Индии, там я начал и практически закончил книгу, которая вышла два года назад, и создал фонд по изучению массовых эмоций. И вот сейчас я параллельно с телевидением как раз занимаюсь изучением массовых эмоций.

Я также был приглашен на всемирную конференцию в Амстердаме по эмоциям — это такая совершенно новая научная область, которая становится все популярнее и популярнее как со стороны тех, кто защищает либеральные ценности, так и со стороны полиции всякой, которая это использует уже, скорее, в карательных целях. Вот это примерно я и делал. А вообще жил, да.