Жить в Припяти было престижно. Каким был быт города ядерщиков до аварии на ЧАЭС

Первые дома, еще без центрального отопления, сдали в 1972 году. Тогда же в Припять перебрался и директор станции Виктор Брюханов, бессменно руководивший ею до самой аварии.

По плану, город рассчитывался на 78 тыс. жителей, ведь к работающим четырем энергоблокам ЧАЭС на момент катастрофы завершены были еще два. А в народе ходили разговоры о том, что их будет вообще 12.

Эвакуация в Припяти началась только 27 апреля после полудня, а еще накануне власти перекрыли внешнюю телефонную связь с городом. Из него и окрестных сел тогда вывезли около 45 тыс. жителей.

Журналист НВ Олег Шама расспросил припятчан о жизни в городе до аварии. У многих события до эвакуации хронологически переплелись, поэтому некоторые воспоминания могут показаться слишком субъективными, — но от этого они не становятся менее важными. Рассказы сопровождаются фото будничной жизни Припяти образца 1980-х годов.

В день эвакуации, 27 апреля, мне исполнилось 16 лет. А накануне, когда уже тушили пожар на станции, мы еще пошли на уроки. День рождения пришлось отмечать в дороге, и это был первый раз, когда отец, работавший на станции связистом, не подарил мне цветы. А потом нас высадили в каком-то селе Полесского района. Нужно было проситься к местным переночевать — изначально всем сказали, что в город мы сможем вернуться уже через три дня.

А я и сейчас поехала бы жить в Припять — настолько там было интересно. Как-то в городе даже проходил съезд СЭВ [вероятно, конференция Совета экономической взаимопомощи соцстран в 1984 году]. Детям тогда запомнились бочки с бесплатным квасом, которые появились на центральной аллее. И все смеялись над какой-то женщиной: она с молочным бидончиком просила налить ей дармового кваса — безрезультатно.

Постоянно в городе вырастали новые дома, открывались магазины. Правда, как-то нас повели на экскурсию — посмотреть на строящийся пятый блок ЧАЭС, и кто-то из работников станции обронил: «Может, вы и не увидите, как его запустят». И это было сказано вдобавок к тому, что городские власти всячески убеждали родителей отправлять детей из города после окончания школы. Считалось, что таким образом в городе будет меньше драк — на строительство ведь постоянно прибывало много молодых парней, и у них возникали конфликты с местными. Но работающий блок мы не увидели совсем из-за другой причины…

В девятом классе я подрабатывала на почте, разносила телеграммы, поэтому в городе знала все подъезды в каждом доме — они мне и сейчас часто снятся. В том числе моя кукла Таня на привезенной от бабушки старой этажерке. Все это осталось там…

Припять была городом интеллектуалов. Это ощущалось просто на улице — в такте, в общении между горожанами. Я попал туда в 1981-м после Киевского автодорожного института и все это время на работу каждый день ездил из Чернобыля (тогда — райцентр), откуда сам родом. Первое время меня назначили комсоргом АТП [автотранспортного предприятия]. Там было полно молодежи, но членов комсомола и с десятка не набиралось: каждый месяц взносы по рублю двадцать не хотелось платить, а потом — эти собрания… Задача была — завлечь людей в организацию. Сейчас вспоминаю это с шуткой, но тогда у меня были «карающие» полномочия: замечали за водителями нарушения (а их случалось полно — дорожные знаки и разметка не везде еще были) и тащили в комсомол, чтобы были более ответственными.

Конечно, город привлекал перспективой хорошего по тем временам жилья, причем распределялось оно открыто. Списки продвижения в очереди на квартиру регулярно вывешивались в горисполкоме. Я, например, сначала был 400-м, а каждый год по 60 семей вселялись в новые дома. Мой уже достраивался, и в конце июня [1986 года] мы должны были получить квартиру. Если бы не авария…

Главным пульсом припятчан была «очень дефицитная» дискотека [Александра] Демидова — он был там диджеем. Попасть туда порой было трудно: помещение рассчитано на сто человек, вход по приглашениям, которые раздавали на предприятиях за хорошую работу. Музыку на дискотеке, наверное, цензурировали [НВ выяснил, что плейлист утверждал городской отдел по культуре], но запомнился вечер, на котором гвоздем программы были три варианта исполнения песни Я пью до дна Машины времени. Это было что-то! Группа Макаревича ведь была подпольной одно время.

Припять привлекала все новых людей. Город снабжали по первому разряду. В магазине Радуга можно было купить самую дефицитную электротехнику. Чешские стенки, хоть и дорогие, — тоже не проблема.

Работа на АТП в доаварийные годы была полным кошмаром — город все время разрастался, и каждое утро на станцию, на завод Юпитер нужно было отвезти почти 17 тысяч людей. За час! А у нас всего 100 автобусов. А машины в городе имели единицы, они были даже не у всякого начальника. Ну, у [директора Чернобыльской АЭС в 1970—1986 годах] Виктора Брюханова была.

А вот городок Чернобыль-2 [между Припятью и одноименным райцентром] был закрытым — там находилась радиолокационная станция. Как нам говорили — для космической связи. Настолько мощная, что, по расхожей версии, ЧАЭС именно для нее и построили.

Припять была молодым и очень спортивным городом. Я серьезно занимался легкой атлетикой, бегом, и в апреле как раз прошел отбор на чемпионат Украины — кажется, в Ялте, — куда из-за аварии не поехал.

Опасность станции никогда не ощущалась, хотя семья плотно была с ней связана: отец работал там сварщиком-монтажником, мама — экономистом. Я помню субботнее утро сразу после аварии. Наш балкон выходил на «Бродвей» — так местные называли красивую центральную аллею, где по субботам всегда устраивали базар. В такие дни в подъездах пахло одеколоном — люди с нарядными детьми выходили за покупками, как на праздник. А в тот раз с балкона я увидел только кучки припятчан, было видно военных.

В ту субботу, как обычно, я занимался уборкой — вытаскивал все ковры и выбивал их во дворе. Родители были в разводе, но к обеду с ночной смены к нам пришел мертвецки пьяный отец. Ничего толком не мог объяснить, только повторял: «Станция взорвалась». Потом рассказал, что после работы его бригаду осмотрели в санчасти, и врач поставил перед ними трехлитровую банку спирта, велел пить.

К вечеру в магазинах появилось очень много пива, вина, водки, — причем таких марок, о которых раньше и не слышали. Даже в хлебном — «Колоске» напротив нашей пятиэтажки — было полно спиртного.

Но страха или тревоги как-то не ощущалось. Правда, в поселке Полесское [65 км от на запад от Припяти], куда нас сначала вывезли, меня поразила почта, заваленная письмами и телеграммами. Люди отовсюду разыскивали своих эвакуированных родственников.

В городе тогда была потрясающая атмосфера энтузиазма. Это сейчас креативные люди выезжают за рубеж, а тогда все бурлило энергией, и артисты для самодеятельности как-то сами находились. Агитбригада работала по старому эстрадному принципу «Утром в газете — вечером в куплете». Правда, сценарий утверждала дирекция ДК, и, конечно, каждое выступление мы начинали с какой-нибудь советской патриотической песни.

А в Рождество 1984 года мы ходили по домам с колядками. Я предложила руководству ДК таким образом поздравлять передовиков. Нам давали списки, но двери открывали все, кто нас слышал в подъезде, и мы пели даже Син Божий народився, что тогда не приветствовалось.

В том же году в Припяти я поставила свой дипломный спектакль Пять романсов в старом доме по пьесе Владимира Арро. Тогда я как раз заканчивала Киевский институт культуры. Поехала за мужем, он работал оператором кислородно-компрессорного блока на ЧАЭС. Да и вообще вся жизнь вне работы тоже вертелась вокруг ее сотрудников. Например, у меня в спектакле играли инженеры станции Евгений Тихонов и Василий Розумный, последний написал музыку к стихам Галины Букаловой из пьесы.

Очень ярко запомнилась «забастовка» — так мы называли коллективное требование лучших условий в нашем женском общежитии. У нас ведь в одной комнате жили по три человека. А когда кто-то выходил замуж, то молодоженам приходилось спать в одном помещении с прежними соседками жены. Даже появление ребенка не всегда приближало к получению отдельной квартиры. А главное — в общежитии вообще не было кухни.

Это случилось, кажется, в год Московской олимпиады [1980-й]. Как-то один из таких нуждающихся — этот парень был прибалтом — расклеил объявления с призывом к молодым мамам всем вместе идти к городскому руководству. Просто коротко обозначил проблему и указал место сбора. Это было ЧП. Я увидела объявление утром, когда спешила на работу, а вахтерша деловито отдирала его со стены со словами: «Оно вам не нужно».

И молодые женщины с детскими колясками таки отправились к Василию Кизиме [начальник строительства Чернобыльской станции и социальных объектов Припяти]. Он, конечно, строил город с умом. Дома были уютные и сдавались так, чтобы возле них и клумбы зеленели. Это также влияло на общую атмосферу культурного спокойного города — на улицах не слышно было матерщины, люди ходили по тротуарам, а не топтали газоны.

После похода мам в администрацию, уже вечером подогнали автобус к общежитию и нас быстро переселили в новое — там уже были кухни и комнаты для «семейных».

А вскоре собралась очередная комсомольская конференция Припяти, на которой мне довелось представлять школу. Все рассказывали об успехах, а я в конце подняла руку и сказала, что в общежитии — уже в новом — даже шкафов нет, только кровати с обвисшими сетками. В то время такое выступление воспринималась как протест против власти. Когда несколько черных Волг прошмыгнули у здания, где проходило собрание, друзья расценили так — КГБ взяло меня на заметку. На следующий день нам привезли необходимую мебель и холодильники. А на той конференции меня впервые заметил мой будущий муж.

В конце учебного года директор моей школы Михаил Штин срочно отправил меня в отпуск на все лето — вместо положенных для учителей двух месяцев. Переживал, что меня начнут вызывать в КГБ. Хотя за пару лет до этого ему не нравилось мое предложение набрать украиноязычные классы — к концу 1970-х в школах Припяти таких уже не осталось. Директор тогда сказал, что у него лишь десять заявлений от родителей, которые хотели, чтобы их дети учились на украинском языке. Я предложила выступить перед ними и рассказать о необходимости таких классов. Мне дали понять, что не стоит этого делать.