В конце прошлого года реанимация могла отнять жизнь у моего любимого человека. Вот так: ещё вчера он проводил меня в аэропорт, а уже сегодня я стою под закрытыми дверьми реанимационного отделения Александровской больницы, а заспанный врач безразличным голосом сообщает мне, что мой муж в коме и никто не может дать прогнозов. Ещё через 30 минут через дверь мне передали список - от "корки до корки" исписанный листок с названиями лекарств, которые мне предстояло купить. Я так и не получила ответа к тому времени: выйдет мой муж из комы или нет, и вообще, чего ожидать и на что надеяться.
Позже стало понятно: на что угодно, только не на отечественную медицину. У моего мужа случился инсульт. Кровоизлияние в мозг - один из тех диагнозов, который забирает жизни сотен тысяч наших людей, или, как минимум, навсегда меняет их жизнь.
Те страшные дни многое изменили в моей жизни, открыли глаза на настоящее и показали, что важно, а что второстепенно. Вскрыли безразличие и подарили сочувствие, поддержку и соучастие. А ещё опыт пребывания в украинской реанимации.
Первая особенность - она абсолютно закрыта для близких. За деньги или по знакомству могут сделать исключение (почему-то тогда санитарные условия вдруг уходят на второй план), но очень ненадолго, а в основном день родных больного начинается и заканчивается под дверями отделения.
В моей голове до сих пор живёт образ хрупкой молодой женщины, с которой мы бок о бок провели три самых тяжелых дня в моей жизни. У меня их было три, а у неё на тот момент - больше 40: её муж впал в кому после операции по причинам, которые ей так и не сообщили. Все, что она могла делать: приходить каждое утро, брать список лекарств, передавать еду и надеяться, что медсестра или врач скажут немного больше, чем: "Без изменений!". Потом она садилась рядом со мной на лавочку, и так с утра и до позднего вечера мы могли сидеть в непонятной надежде на изменения или шанс хоть на минуту получить доступ к любимому человеку, подержать за руку и сказать, что ты рядом и очень его любишь, что все обязательно будет хорошо. Но нет, наша "прогрессивная" система медицины не даёт вам такого шанса.
Официальная версия: санитарные нормы, угроза заражения и тому подобная чушь. Только вот почему-то в Израиле меня уже через три минуты после операции допустили к мужу, я все ночь сидела около него и держала за руку в послеоперационной реанимации, а потом ещё 14 дней жила с ним в отделении интенсивной терапии. И за эти дни никто ни единого разу не заикнулся, что так нельзя и это угроза. И, как оказалось, киевский период реанимации он не помнит вообще, хотя и приходил в сознание. Первое, что он помнит после инсульта - это меня рядом с ним в палате.
Мне страшно представить горе родителей, которые знают, что за стеной умирает их больной ребенокКогда мужа выписывали, я спросила у врача, с чем связана такая разница между открытостью реанимаций в Украине и в Израиле, а он мне ответил просто и коротко: "Вашим врачам выгодно сохранять этот советский атавизм: за ним они прячут непрофессионализм и бездействие".
И это правда. Подумайте: если бы реанимации были открыты, родные смогли бы контролировать приём лекарств, их объём, санитарные условия и уход за больным, ход лечения и все прочие условия нахождения в реанимации. Вы покупаете лекарства по списку и не знаете, получил ли ваш родственник их в полном объеме, вы передаете для него еду и не знаете, чем его покормили в обед, вы даете медсестре деньги, чтобы она была внимательнее, и не знаете, получил ли ваш родственник дополнительный уход. Вы ничего не знаете.
Я помню ту страшную ночь, когда благодаря огромному количеству наших друзей получила возможность увезти мужа за рубеж и вырвать из лап этого кошмара. Я тогда зашла за ним в палату и остолбенела: восемь тяжелых больных в одной комнате, тошнотворный запах медикаментов, мочи и кала, из вентиляции - одно окно, и, как мне показалось, одна медсестра на всех. У мужа катетер в голове, и неудивительно, что врач мне прогнозировала менингит через 2-3 дня - в таких условиях угроза инфицирования была каждую секунду. Но не у всех есть такое количество друзей, и далеко не все могут увезти родных в другую страну на лечение.
После того, как я прошла через это испытание, для меня вопросом чести стало открытие реанимаций. И не только для детей, для всех: дети должны иметь возможность ухаживать и контролировать лечение родителей, жены должны получить доступ к мужьям и наоборот, чтобы дать заботу и любовь, которые являются часто ключевым фактором для выздоровления.
Мне страшно представить горе родителей, которые знают, что за стеной умирает их больной ребенок. Мне страшно представить страх и бессилие ребенка, которому кажется, что его бросили. Мне страшно представить, сколько молодых здоровых людей опустили руки и перестали бороться только потому, что в самый важный момент не было рядом близкого человека, который взял бы за эту опустившуюся руку и сказал: «Я тебя люблю, борись, у нас все получится!».
Открытие реанимаций решит не только проблему заботы и моральной поддержки больных. Одновременно мы закроем ещё два глобальных вопроса: коррупции и халатного отношения. Никаких необоснованных списков лекарств в непонятном количестве. Гарантия соблюдения режима и лечения. Внимание к больным и санитарным условиям. Именно поэтому я стала инициатором закрепления в законе права на допуск близких в реанимации. Верю, что это изменение поддержит вся Украина.
Я никому не желаю пережить те страшные секунды неведения и бессилия, которые переживала я, и которые переживают сейчас сотни тысяч других людей, близкие и любимые которых находятся в реанимациях. Замок и дверь не должны мешать быть рядом с родными в тяжелые моменты борьбы за жизнь - это логичный принцип гуманности и цивилизованного подхода в сотне стран мира.