Сергей Плохий, авторитетный историк и директор Украинского научного института в Гарварде, при помощи исторического анализа объясняет, почему украинцы никогда не будут довольны властью и чем они коренным образом отличаются от других славян
Ольга Духнич
Сергей Плохий, профессор истории, публицист и директор Украинского научного института Гарвардского университета, уже более 20 лет обсуждает Украину на самых влиятельных научных и дискуссионных площадках мира. Он из тех немногих отечественных ученых мирового масштаба, кто делает это не только сухим научным текстом, но и в увлекательной публицистической форме.
Плохий давно живет за границей, в Украине бывает наездами: еще в начале 1990‑х поехал преподавать в канадский Университет Альберты, а со временем перебрался в США. Сначала победил в конкурсе на должность профессора Гарварда, а затем возглавил тамошний Украинский научный институт.
Совсем недавно, 9 марта, Плохий получил национальную Шевченковскую премию: жюри впечатлила его книга Брама Європи, в которой ученый анализирует историю украинских земель от древнейших времен до аннексии Крыма и начала войны с Россией.
Для интервью с НВ Плохий выделил немного времени в своем плотном рабочем графике. После приветствия тут же шутит: “Национальная премия на ваш ко мне интерес повлияла?” Затем отвечает на вопросы уже серьезно, делая неожиданные выводы из привычных исторических знаний.
Если говорить об историческом предопределении, то судьба Украины — быть демократическим государством. У нас разные регионы формировались под влиянием разных империй, общество постоянно определялось между восточным и западным христианством, сформировав крупнейшую гибридную церковь [Украинскую грекокатолическую церковь], а значит, нам присущи не только культурное и религиозное многообразие, но и политический плюрализм. Игнорировать это сложно.
_____________________________________________________
Самая дорогая вещь, которую вы приобрели за последние десять лет?
Машина, на которой я езжу. Для тех, кто живет под горой и ездит зимой, очень рекомендую Subaru Forester.
Самое необычное путешествие в жизни?
Китай в 1990 году. В городе Далянь нас поселили в официальной резиденции, которая была построена специально для случаев, когда приезжал Мао. План дома, мебель и все остальное было точно таким, как в резиденции Мао в Пекине. Так что несколько дней мне и моим коллегам удалось пожить в коммунизме по-китайски.
Книга из недавно прочитанных, которая произвела на вас впечатление?
С удовольствием прочитал Эрика Ларсона Мертвый след о гибели американского лайнера Лузитания в годы Первой мировой войны. Наконец-то добрался до Цинковых мальчиков Светланы Алексиевич, это очень сильно. Читаю книгу на английском, но эмоциональный заряд пробивает через броню перевода.
На чем вы передвигаетесь по городу?
Как правило, на машине, но в центр Бостона лучше на метро.
Кого или чего вы боитесь?
Проспать утренний самолет, а еще больше — перепутать в билете 8 утра с 8 вечера. Со мной однажды такое случилось.
В современной Украине были две попытки создать авторитарное государство, и обе закончились Майданами. А потому в нынешних границах альтернатива демократии в Украине вряд ли возможна. Это не только большой плюс, но и вызов, потому что демократии всегда создаются медленно и трудно. Недаром Уинстон Черчилль называл демократию “наихудшей из форм правления, если не считать всех остальных”. Здесь важно искусство договариваться.
Там, где мы, украинцы, обожглись, доверие восстановить сложно. Украинцы не любят власть и не верят ей, поскольку она долгое время принадлежала оккупантам и чужакам. Но не только поэтому. Я не помню цифры по Украине, но к середине XIX века, когда ликвидировали крепостничество, где‑то треть населения были крепостными. Увильнуть, убежать, сжечь усадьбу — святое дело. А значит, не только на уровне элит есть отторжение власти, но и на самом низовом уровне, особенно после Голодомора и коллективизации — суть крепостничества. Отсюда и идея, что выживание возможно только индивидуальное, а не коллективное, и каждый сам за себя.
В последние годы в Украине появляется категория населения, которая после Майдана отказалась демобилизоваться и пошла в политику. Государство впервые за долгие годы становится если не своим, то по крайней мере тем, куда можно пойти и что‑то в нем делать. Это абсолютно революционная идея, которой еще пару лет назад не было. Если вспомнить первый Майдан, то все выбирают хорошего президента и сразу расходятся по домам.
Шанс быстро поменять страну создают внешние толчки. Например, оккупация, как это произошло с послевоенными Германией и Японией. Последней, например, написали новую конституцию, и это только один из способов трансформации. Второй способ — авторитарный, часто кровавый режим.
В Украине иная ситуация: мы — демократия, и должны договариваться между собой, чтобы общество менялось. Но для нас важным фактором остается война. Оккупация Крыма и частично Донбасса поставили независимую Украину под угрозу выживания, а российская агрессия стала тем самым внешним толчком для трансформации.
Именно в этих условиях Украину 2014 года спасал в том числе большой бизнес: кто‑то стал губернатором, кто‑то финансировал армию. Конечно, все это делалось по прагматичным причинам, но по‑другому спасения стран нигде не происходит. А сейчас, когда ситуация на фронте стабилизировалась, волна спадает, что вызывает разочарование, а иногда и протест. Тем не менее процесс уже запущен, пусть и не такой быстрый, как ожидалось.
Рождение украинской независимости, как, например, и белорусской, тесно связано с падением империи. Первые такие имперские завалы начались после Первой мировой. Частично утратила территории Российская империя, распалась Австро-Венгерская, а за ней и Османская. Многие государства современной Европы начали формирование модерных наций уже тогда.
Украинцам этого не удалось. Поэтому по сравнению с нашими соседями-поляками или венграми, у нас есть временной лаг. Но если смотреть на нас в контексте постсоветской империи, то тут совсем неплохие перспективы. Белорусы отстают от нас в представлении о том, кто они есть. Как ни странно, россияне тоже недалеко ушли.
С ИМЕНЕМ АВТОРА: Директор Украинского научного института в Гарварде историк Сергей Плохий в последние годы написал несколько книг, посвященных современной истории Украины. За одну из них он удостоен престижной национальной Шевченковской премии
Российская Федерация — это первая постимперская структура, где россияне составляют подавляющую часть населения. Только сейчас происходит подъем этнического русского национализма и формирование современного русского государства. Не империи, не союза, где они доминировали, но были ограничены в своих манифестациях.
По сравнению с Центральной Европой, мы, конечно, отстаем в процессах формирования государства. Но если посмотреть на постсоветское пространство, то Украина в 1991 году, проголосовав за независимость, дала ее большинству постсоветских стран, в том числе, как ни парадоксально, России. Размышляя о независимости Украины, важно ставить себя в оба этих контекста — и европейский, и постсоветский.
Украина последних четыре года заметно отдаляется от России, ведь для Кремля многое пошло не так, как там предполагали. Для них Украина всегда была неудачной Россией, российской провинцией. Часть того, что они планировали, удалась, а часть провалилась. Это вызвало шок, который приводит к отстранению российской элиты и российского настроения в целом от Украины как части большой российской нации.
Путин продолжает повторять, что россияне и украинцы — один народ, но делает это все менее и менее убедительно. Война и конфликт привели не только к мобилизации Украины, но и к тому, что россияне все подозрительнее начинают относиться к своим братьям-украинцам, как говорит Путин. Сегодня в войне формируются отдельные нации — и украинская, и российская.
Россия в очередной раз переосмысливает свою историю. Идея, что Россия начинается в Киеве и крестилась в Киеве, остается все еще важной и центральной, но появляются параллельные проекты. Так, говорится о том, что на самом деле Россия крестилась в Крыму, и в фундамент памятника князю Владимиру Великому, который недавно воздвигли в Москве, заложили камень, привезенный из Крыма.
Согласно еще одной версии, российская государственность возникла на самом деле в Новгороде, а не в Киеве. Начинаются процессы формирования нового исторического нарратива, который не связан с Киевом, так как надежды, что Киев удастся вернуть, в Москве практически исчезли.
Крым, к сожалению, также сильно интегрирован в российское самосознание и идентичность, как и в украинские. Во-первых, это спровоцировала проигранная Крымская война. Проигрыши оставляют наибольшие раны в исторической памяти обществ. Вокруг крымского поражения построили огромный культ Севастополя как города российской славы, и таким он вошел сначала в имперские, а потом и советские учебники. Во-вторых, по условиям мира Россия не могла иметь в Крыму военный флот или военизированные подразделения, зато Крым превращается в летнюю столицу империи. Туда едет царь, там строят дворцы, за царем едет средний класс, интеллигенция — тот же Чехов, и возникает целый пласт русской культуры, связанной с Крымом.
Сегодня вопрос Крыма — это не столько вопрос о России, сколько Украины и крымских татар. Речь идет об успехе украинского европейского проекта. Потому что Украина, кроме прочих вещей,— это материк. Крым оказался в составе Украины, потому что экономически, культурно, политически полуострова тяготеют к материку. И эта география не изменилась. Мост, который строится россиянами,— мост в никуда. Северный Кавказ, культурно и экономически, менее привлекательный регион для крымчан, чем, например, центр или юг Украины. Если в Украине состоится успешный европейский проект, то и Крым в какой‑то форме будет ориентирован на Украину.
Проект “русского мира” для России удобен для Кремля, потому что его сложно охватить и ограничить географически. Он включает в себя множество вещей — от языка и культуры до церкви и лояльности к России, а потому может возникнуть где угодно.
Церковь на разных этапах играет в нем разную роль. До 2013 года РПЦ и российская пропаганда работали вместе. После 2014 года патриарху Кириллу все больше не нравится то, что делает Кремль, но он мало что может сделать. Война с Украиной создает риски для российской церкви как в нашей стране, так и в других регионах, а Кирилл воспринимает себя эдаким “папой” всего восточного православного мира.
Сейчас между церковью и властью в России происходят трения, но идея использования русскоязычных меньшинств, российской культуры или российской церкви во внешней политике осталась, она никуда не исчезла. Хотя после войны на Донбассе привлекательность этой русской концепции резко пошла на спад. Даже Александр Лукашенко, пусть он часто говорит противоречивые вещи, повторяет: забудьте про русский мир.
В Казахстане интересные процессы происходят — они переходят на латиницу в письменном языке. Это не просто реакция на “русский мир”, это реакция на провал "русского мира" в в Украине.
В отличие от украинцев, которые после развала СССР считали, что обрели свою страну, Россия и ее элиты считали, что страну они потеряли. Российские элиты не были готовы к утрате империи или переформатированию своей политической системы, и это не удивительно, если посмотреть глазами историка. Османская империя находилась в состоянии упадка 200–250 лет, прежде чем развалилась. Австро-Венгерская империя проходила долгий путь трансформаций и изменений, прежде чем распалась.
А распад СССР от супердержавы, равной США, до полного развала случился в течение пяти-шести лет. Для современных элит в Кремле психологически сложно принять это как норму. А значит, во всем нужно искать происки Запада и врагов-либералов. Как только в их кармане появилась дополнительная копейка от продажи нефти и газа, они вспомнили об исторической несправедливости. К сожалению, распад империй — процесс долгоиграющий. И тут, хорошо это или плохо, мы становимся заложниками истории.