Академик Крышталь: Мозг человека при рождении пуст. В этом трудность, но и колоссальное преимущество

Олег Крышталь, один из самых известных в мире украинских ученых, однажды едва не получил Нобелевскую премию. Его обогнал приятель-немец, занимавшийся изучением аналогичной проблемы.

Тем не менее его имя в мире науки и в особенности нейрофизиологии звучит гордо. На счету Крышталя несколько значимых открытий — он выявил два новых рецептора в нервных клетках, а также статьи в авторитетном научном журнале Nature, сотни публикаций и преподавание в ведущих учебных заведениях мира, включая Гарвард.

Также ученый является членом Национальной академии наук и возглавляет Институт физиологии им. Богомольца — последний, в отличие от многих других отечественных исследовательских площадок, сегодня еще не стерт с мировой карты научного мира.

На расстоянии десятиминутной пешеходной прогулки от института, в киевском Пассаже находится ресторан Мокко — здесь назначил встречу Крышталь.

Он приходит вовремя и ошарашивает нас с фотографом неожиданной просьбой ущипнуть его. “Я не могу поверить, что мы в Украине, а не в Америке или Европе. Так не бывает”,— заявляет он.

Тут же объясняет, чем именно удивлен: мы договорились о встрече за несколько дней, и в назначенное время без дополнительных напоминаний все были на месте.

Мы заранее забронировали столик на террасе, но почти сразу решаем переместиться в зал на втором этаже: жарким июльским днем там прохладнее и тише. Мой собеседник не тратит время на чтение меню, он точно знает, что заказать. Крышталь выбирает буйабес — провансальский рыбный суп — и телячью печень.

“Если вы любите морепродукты, советую последовать моему примеру: буйабес здесь очень вкусный”,— говорит Крышталь. Следуя совету, также заказываю рыбный суп. И спрашиваю, часто ли мой собеседник здесь бывает.

• Читайте также: Депутат-микробиолог: Мир на науке зарабатывает, а Украина - тратит

— Это кафе нашел не я, а мой приятель из Англии. Когда он приезжал, снимал квартиру рядом с Пассажем и случайно зашел сюда. Однажды пригласил меня, и мне понравилось. А через какое‑то время уже я позвал своего приятеля-иностранца.

По словам ученого, в выборе блюд он консервативен: всякий раз в Мокко он заказывает одно и то же — буйабес и телячью печень.

Консервативность проявляется и в работе: в Институте им. Богомольца Крышталь трудится более 40 лет.

Он с воодушевлением рассказывает о своей работе, метко подбирая метафоры и тактично избегая научных понятий и терминов. Крышталь говорит о главной специализации института, которая и вписала его в контекст мировой науки,— это электрофизиология нервной системы.

“Наши основные конкуренты — США, Западная Европа и Япония,— перечисляет ученый.— Мы с ними умудрялись успешно сотрудничать даже во времена холодной войны”.

Сейчас в институте, по его словам, среди прочего изучают проблемы обучения, памяти, боли, моторного контроля движений. И об этом ученый, похоже, может говорить часами — как минимум пока мы ждем заказ.

• Читайте также: Назван топ-10 главных научных прорывов ближайшего десятилетия

Мозг человека при рождении пуст, уверен Крышталь. Этим и объясняется, например, то, с какой легкостью дети осваивают гаджеты, овладение которыми нередко представляет сложность для их родителей и тем более бабушек и дедушек.

— Несмотря на большую голову, которая так усложняет роды, человеческое дитя рождается с абсолютно пустым мозгом, который смело можно назвать tabula rasa. В этом трудность, но в этом и колоссальное преимущество человека, ведь каждому новому поколению предлагается новый мир — тот, который создан поколениями предыдущими. Это особенно заметно сейчас, когда все так стремительно меняется.

— А мозг детей, рожденных в XXI столетии и с легкостью интуитивно осваивающих iPad, отличается от мозга их сверстников в XIX столетии? — интересуюсь я.

— Практически не отличается. Если бы новорожденный из XIX века каким-то чудом попал в роддом XXI века, его бы никто от других детей не отличил, и он с такой же легкостью осваивал бы все то же самое.

— Выходит, любой человек может стать гением, если, его с рождения правильно обучать?

— Когда‑нибудь, может, так и будет, но пока это тайна за семью печатями — ответ на этот вопрос нам неизвестен. Можно научно фантазировать, что когда‑нибудь в будущем все будут гениями. Но мне кажется, что это уже не понадобится, потому что гораздо раньше человечество перейдет в другое фазовое состояние, образовав интеллектуальный солярис — к этому все очень быстро идет.

Нам приносят еду, и Крышталь признается, что успел проголодаться — обычно он обедает в кафе Института физиологии, и время обеденного перерыва у него раньше. Однако сразу поесть не удается: фотограф хочет запечатлеть ученого с нетронутыми блюдами.

Крышталь послушно позирует и даже шутит, затем мы усаживаемся и спокойно продолжаем беседу.

— Одним только усилием мысли вы, конечно, не сдвинете спичку даже на миллиметр,— рассуждает Крышталь.— Но сила веры движет горы — так написано в Библии. И это необязательно должна быть вера в Бога. Это может быть вера в свои способности или, например, в справедливость.

Ученый абсолютно уверен в истинности народной мудрости — что вера лечит, и подтверждает это на примере эффекта плацебо. Механизмы действия плацебо и веры одинаковы.

Он уверен: рано или поздно наука сможет объяснить феномен веры, хотя пока эти исследования находятся в начальной стадии.

Силой веры ученый объясняет и феномены действия молитв и позитивного мышления, называя это игрой молекул. “Кроме гормонов, о существовании которых мы знаем, есть еще и неизвестные нам, работающие на микроскопическом уровне”,— подчеркивает Крышталь.

В разговоре он неоднократно упоминает Библию, религию и веру, хотя себя религиозным человеком не считает, равно как и атеистом. По его мнению, абсолютных атеистов нет в природе: каждый человек, будь то папа римский или директор музея атеизма, внутренне находится между двумя состояниями — верю и не верю.

“У каждого бывают мгновения, когда он как бы виртуально крестится, в уме”,— убежден Крышталь.

Ученый внезапно прерывается и указывает на плазменный экран, где показывают видео малоизвестной зарубежной музыкальной группы. “Посмотрите, вылитый сын Януковича.

Поразительно! Это ведь Саша-стоматолог!” — громко говорит Крышталь, указывая на солиста. Мы досматриваем видео и возвращаемся к теме Института им. Богомольца.

Институт прогремел на весь Советский Союз в 1975‑м, когда в одной из его лабораторий была впервые произведена замена внутриклеточной среды нервной клетки.

О серьезных открытиях, масштаб которых полностью понятен лишь “своим”, Крышталь рассказывает на удивление занимательно. С яркими подробностями, жестикулируя, он вспоминает, как вместе со своим приятелем из Германии Эрвином Неером они работали над похожими научными проблемами.

— Знаете, каково было ликование, когда мы увидели на экране нервный импульс без
микроэлектрода? — Крышталь отчаянно пытается объяснить суть своего научного открытия мне, далекому от физики и биологии человеку.— Мы совершенно обалдели! Смотрю на экран осциллографа — тогда еще не было компьютеров,— а там перевернутый нервный импульс.

Я сразу выбежал в коридор и начал орать: “Мы имеем перфузию [замену внутриклеточной среды]!”

Затем были публикация в Nature и мировая известность. Впрочем, Нобелевскую премию все же получил Неер, а открытым им методом локальной фиксации потенциала стали пользоваться электрофизиологи и фармацевты всего мира.

Впрочем, 30 лет спустя фармацевты вернулись как раз к методу, изобретенному именно Крышталем, чтобы на его основе при помощи роботов одновременно исследовать сотни нервных клеток. Крышталь называет это “забавным изгибом истории”.

Мы говорим о том, почему он решил стать ученым. Крышталь рассказывает, что родился в семье ученых-энтомологов и все детство провел с родителями в экспедициях. Именно тогда и было принято решение заниматься главным человеческим органом — мозгом.

“Это как раз то, чем может заниматься такая важная персона, как я”,— улыбается Крышталь. Он признается, что в детстве был подвержен мании величия. Репетитор английского языка часто повторяла матери, что ее сын гениален. “Это стимулирующий, но опасный элемент воспитания, потому что часто приводит к психотравме”,— говорит он.

Свою психотравму Крышталь получил в Киевском национальном университете им. Шевченко: окончив школу с медалью, он поступил на физический факультет, и тут оказалось, что большинство его сокурсников знают математику и физику гораздо лучше, чем он.

Однокашников будущему ученому удалось догнать лишь к четвертому курсу. “Тем не менее у меня в дипломе около 40 % — тройки”,— заливисто смеется Крышталь.

Доев буйабес, мы рассуждаем о науке, точнее, ее состоянии. Несколько лет назад Крышталь добился создания лаборатории, которая была организована на базе двух институтов — Института физиологии и Института молекулярной биологии. Лаборатория просуществовала два года, получая немалое для Украины финансирование в размере $1 млн в год.

По словам Крышталя, в лаборатории работали 95 % всех украинских ученых-биологов, причастных к этой сфере и имеющих международный рейтинг. Впрочем, в 2013 году финансирование лаборатории прекратили.

— Все годы независимост я получал финансирование с Запада, но в последнее время оно прекратилось: сказали, что хватит — государство само должно заботиться о науке.

Впрочем, это обстоятельство не остановило Крышталя. Будучи президентом Украинского научного клуба, он инициировал проект, предусматривающий создание в Украине 10–15 ключевых лабораторий, в которых бы работали известные в мире отечественные ученые.

Таких, по его словам, сегодня в Украине 100–150 человек. Он подсчитал, что на такой проект понадобится около $15 млн в год.

— Деньги должны распределяться не по сферам науки — это бессмысленные траты. Средства должны выделяться адресно — тем ученым, которые доказали, что умеют делать науку. Это позволит хотя бы сохранить кадры. Потом, когда мы, как государство, начнем богатеть, то сможем проделать то же самое, что Япония, Корея и Китай: оттуда в свое время тоже все удирали, как из нашего института, а потом начали возвращаться.

Я интересуюсь, не собирается ли Крышталь ради такого масштабного проекта заняться политикой. “Если речь будет идти о новом парламенте, то я готов говорить с представителями партий”,— задумчиво отвечает он. И тут же называет эту идею маловероятной: мол, таких партий, с которыми он бы мог сотрудничать, не видит.

В разговоре выясняется, что Крышталь считает себя не только ученым, но и писателем. Он написал два романа: Гомункулус — о силе веры и роман-эссе К пению птиц. Вторую книгу он начал писать внезапно, даже спонтанно и писал три года каждое утро по 15-20 минут.

Правда, потом оказалось, что его книги слишком сложны для восприятия. Тем не менее Крышталь уверен в значимости своих книг: “Приходится слышать от читателей, что они ощутили изменения в себе, стали другими людьми”.

— Структура нашего я устроена интересным образом: нам кажется, что мы живем сознательной жизнью, и сознание всем командует,— ученый пытается коротко изложить идеи, ставшие основой его книги.— Но на самом деле сознание — лишь свидетель скрытых процессов, происходящих в нашем мозге. Мозг сам по себе способен работать потрясающе эффективно, используя свой собственный, пока неизвестный нам язык.

Между ним и сознанием словно стена, через окно в которой информация выбрасывается в сознание в виде образов и слов. Как овладеть этим мета-языком напрямую — пока нерешенный вопрос.

Мы беседуем уже больше двух часов, и телефонные звонки настойчиво напоминают моему собеседнику о необходимости возвращаться в институт. Он обрывает сам себя на самом для него интересном.

— Откуда в вас такая уверенность в том, что вы делаете? — спрашиваю я напоследок.

— Не забывайте, что у слов вера и уверенность один и тот же корень.

Крышталь улыбается мне на прощание.