Неистребимый "совок"

В первой половине 60-х я впервые попал в спецхран библиотеки им. Ленина в Москве. Тогда я работал над монографией «Чистые и сверхчистые металлы» и, будучи человеком дотошным, решил просмотреть работы по рафинированию металлов, изъятые из общего каталога. Впервые попав в спецхран, я был ошеломлен тем, что даже наличие высокого допуска к секретным материалам не дает мне права знакомиться со спрятанными здесь материалами. Оказалось, на получение каждой книги или статьи, хранящихся в сейфах спецхрана, следует получать отдельное разрешение.

Поскольку в те годы я часто ездил в Москву для работы над книгами и благодаря добрым отношениям с директором крупного закрытого НИИ, я быстро получил возможность заказывать в спецхране любые необходимые мне материалы, связанные не только с профессиональной деятельностью. Разобравшись в том, что именно спрятано здесь от советского человека, я был буквально сражен тем, что он напрочь отрезан от мировой и собственной культуры: в оруэлловском спецхране хранились труды великих мыслителей, философов и социологов, советологические исследования на многих языках мира, книги, изданные на русском за рубежом, труды диссидентов, «русофобские» работы Маркса и Энгельса, некоторые статьи Толстого, «Бесы» Достоевского, практически вся русская дореволюционная философия, книги Троцкого, Бухарина и иных «врагов народа», огромное количество постреволюционной прессы, включая большевистскую «Правду». Глубоко ошарашенный тотальной изоляцией от культуры, я быстро сообразил, что получил доступ к «клондайку» информации, утаиваемому от народа, и тотчас приступил к работе над 10-томником «Тоталитаризм».

Когда в начале 90-х чуть-чуть приоткрылся занавес над реалиями «совка» как системы, я уже в мельчайших деталях знал и описал феномен «отбитых мозгов», о котором до меня писали не только Замятин, Хаксли или Оруэлл, но вся плеяда наших узников совести, труды которых тщательно охранялись в спецхранах библиотек и архивах КГБ.

Позже лауреат Нобелевской премии Светлана Алексиевич напишет: «У коммунизма был безумный план — переделать «старого» человека, ветхого Адама. И это получилось… Может быть, единственное, что получилось. За семьдесят с лишним лет в лаборатории марксизма-ленинизма вывели отдельный человеческий тип — homo soveticus. Одни считают, что это трагический персонаж, другие называют его «совком».

Зиновьев, введший в широкий оборот понятие homo soveticus, констатировал: «Большинство "гомо советикус" рассталось с коммунистическими идеалами с невероятной легкостью и скоростью, а стереотип поведения оказался вполне совместимым с обществом потребления. Однако между современным "гомо советикус" и западным человеком по-прежнему пропасть». А.Зиновьев считал, что homo soveticus без сопротивления воспринимает общественную патологию, несправедливость, абсурд, тошнотворную серость жизни. Отмирает чувство человеческого достоинства, исчезает инициатива и все творческие процессы.

Оказалось, что «совок» авторитарен, фанатичен, агрессивен, зомбирован, духовно несвободен и внутренне несамостоятелен, завистлив и вероломен, нетерпим к чужим мнениям и крайне пристрастен к соседям. Его можно охарактеризовать как человека дремучего или сильно отставшего в развитии. Даже получив доступ к правдивой информации о разрушительности тоталитаризма в короткий промежуток после окончания холодной войны с Западом, он не изменил своей совковой парадигмы, , восхвалявшего преступления «отцов и дедов». Это ярко проявлялось в наиболее дремучей части совковой эмиграции, которая в западной среде обитания мутировала, синтезируя худшие качества «совка» с охлосом новой среды обитания. «Совки-эмигранты» старшего поколения плохо ассимилируются с коренным населением, живут коммунами с себе подобными, создавая свою постсовковую субкультуру. Даже продвинутые эмигранты признавались мне, какая колоссальная работа необходима для преодоления в себе «совка»: «Им лучше жить в России, ходить по грязным улицам, терпеть грубость на каждом шагу и давать взятки, их это раздражать не будет, как тех, других, которые сумели уберечь свою душу от совкового менталитета, считая его неправильным и не желая его иметь».

Исследователи феномена «совка» обращают внимание на такие его характеристики: не уважает ни себя, ни индивидуальность других людей, закрыт для нового знания, любит учить и давать советы, нетерпим к чужим мнениям, не умеет или боится нестандартно мыслить, страшится ответственности, болтлив, крайне суеверен, легко разменивает атеизм на фальшивую религиозность, подвержен ксенофобии, не уважает прав других людей, работает спустя рукава, постоянно ищет халяву, выдает чужое за свое, нарушает закон сам и позволяет нарушать закон другим, не заботится о собственном здоровье, любит строить планы и не достигать их, при отсутствии аргументов переходит на личности. «Совок» предельно идеологизирован, духовно несвободен, внутренне несамостоятелен, антидемократичен, нетерпим к чужому мнению и чужой индивидуальности.

«Совку» присуща какая-то инфернальная смесь из высокомерия, подлости, дремучести, лени, лжи, притворства, двуличия, агрессии. Некоторые исследователи феномена считают, что важной чертой «совка» является иррациональная склонность к нулевой производительности: если обычный лентяй не хочет ничего делать, потому что ему лень тратить свою энергию, то «совок» готов с энтузиазмом строить огромные Потемкинские деревни любой сложности, и затрачивать на них уйму сил. Но сделать что-то настоящее или эффективное ниже его достоинства. Главная задача «совка», вошедшая в безусловный рефлекс, — обмануть, объегорить, украсть, «урвать на халяву»: «Они все готовы разбиться в лепешку, лишь бы не делать ни черта». Всё это — результат «совка» как системы, народной философии «Тащи с работы каждый гвоздь, ты здесь хозяин, а не гость». Только место у корыта обеспечивало «совку» какой-никакой достаток, поэтому ради такого места «совок» не жалел сил.

«Совку» присуще черно-белое мышление, выдаваемое им за диалектическое. Он делит мир на «своих» и «чужих»: свои — высокодуховные и интеллектуальные, чужие — вредные и тупые. «Совок» мечтает о «твердой руке», ностальгирует по советской халяве, ненавидит достойных и успешных, терпим к бесправию и беззаконию, убежден, что «кругом враги».

«Совок» привержен несовместимой с нормальной жизнью идеологии «строя и плаца», компенсируя нервное напряжение проталкиванием к «корыту» и отталкиванием от него конкурентов. Можно констатировать разрушительное лицемерие и ханжество «совка»: болтовня о «социалистических ценностях» многократно затмевалась страстным желанием прошлой и нынешней партноменклатуры жить «по буржуазному», ради чего затевалась карьера и приносились клятвы на верность Партии и лично товарищу такому-то.

«Совок» прекрасно представлен литературными персонажами: это шариковы и швондеры Булгакова, чевенгурцы Платонова, «чудики» Шукшина, герои Ерофеева, Сорокина, Пелевина, Понизовского, то есть приспособившиеся к инфернальным парадоксам системы. Одним система ломает кости, другие сами становятся костоломами или поддерживают их. Большевики так долго удержались у власти благодаря меритоциду, то есть уничтожению продвинутой части населения и надежной опоре на «совка».

Здесь вполне уместно сравнение «совков» с персонажами демонологического бестселлера Шпрингера и Инситориса «Молот ведьм». Написанный в дремучую эпоху, этот трактат ярко высветил психологию средневековых изуверов-мракобесов, которые тащили на костер всё, что не вписывалось в их людоедские правила. «Совки» и есть герои нового «Молота», но уже не ведьм, а свифтовских йеху, выпавших из эволюции и прогресса. Поэтому нынешней российской власти ничего не остается, кроме как встать на сторону регресса, превратив обширные территории в мрачный заповедник темного средневековья без будущего.

Мутация человека в «совка» подтверждается статистическими данными: низкая рождаемость и продолжительность жизни, высокая смертность, ущербная демография, вечно прихрамывающая экономика, отвратительная медицина, отсутствие мотивации труда и низкая его производительность, зашкаливающая преступность и социальная несправедливость.

Исторический опыт показывает, что превратить страну в «совок», а жителей в «совков» достаточно просто, а вот обратный процесс десовковизации крайне затруднен даже при наличии грандиозных усилий и с немецким орднунгом. Осси (восточные немцы, пруссаки) во многом остались «совками» по сей день.

«Совок» и «постсовок» не приучены распоряжаться собственной жизнью, сознательно или бессознательно считая, что «жизнь — копейка». Ощущения бесправности, беспомощности и беззащитности они стараются всячески вытеснить из сознания, но чувство фрустрации все равно остается. Отсюда — повышенная агрессивность большинства россиян, порой переходящая в истеричность. Эти качества «совка» охотно использует путинская власть, подсовывая дремучим людям многочисленных «врагов» — от «либерастов» и «дерьмократов» до «пинодосов», геев и неподконтрольных граждан бывшего СССР. Дремучие люди с агрессивной сущностью наиболее удобны для путинской власти, ибо всегда готовы для приятия деструктивных культов и действий.

Советский человек никогда не испытывал когнитивного диссонанса: его не тревожило, что собачья жизнь вполне совместима со строительством «государства всеобщего благоденствия», как и то, что «прекрасное будущее» оплачивается ценой гибели лучших и достойнейших людей. А все ужасы жизни — дело рук не советской власти, а «коварного Запада». У «совка» просто не было иной реальности, чем та, в которой он жил.

Когда в 90-е годы чуть-чуть приоткрылась правда о советской жизни в сравнении с жизнью Запада и стала доступной тщательно скрываемая большевиками информация о том, что же они натворили, «совок» отнюдь не прозрел. Совок мог прикрыться незнанием, российский «постсовок» врет и подтасовывает, отказывается от правды сознательно.

«Постсовок» напряженно ожидает возвращения «сильной руки», любит разглагольствовать о «былом могуществе», «социалистических завоеваниях» и «крупнейшей геополитической катастрофе», воодушевляясь аннексиями и захватами. Фактически он повторяет все ошибки «совка», непрерывно наступая на те же грабли, раз за разом больно бьющие по носу.

Маниакальная зацикленность «постсовка» на прошлом отражает лишь его неспособность войти в будущее. «Постсовок» реакционен, ему присуща приверженность к старому, часто именуемая стабильностью. Но психологи знают, что за старое склонны цепляться люди ограниченные, слабые, неспособные участвовать в честной жизненной игре.

«Постсовок» унаследовал от своих двух родителей (советского строя и капитализма) две несовместимые черты, как-то эксплуатацию государственного влияния для достижения личного благополучия при полном наплевательстве на огромное социальное расслоение. Фактически нынешний российский «постсовок» тянет страну даже не назад в СССР, а в эпоху «Молота ведьм», когда можно не скрывать свою дремучесть и не ограничивать себя в возможности «казнить и миловать». Поэтому и пошли разговоры о «скрепах», «новом дворянстве», михалковских высотах крепостничества и карагановских мечтах о «любимом XIX веке». Привилегиям для «избранных» не был чужд и «совок», но для «постсовка» — это главная цель жизни, ради которой можно послать к чертям собственную конституцию и будущее страны. «Постсовок» даже не прячет своих шкурных интересов и вожделений, «духовные скрепы» необходимы ему как главный бастион от темной массы лузеров, задуриваемых чудотворными иконами и мощами святых. Даже грозный Сталин в представлении нынешнего российского «постсовка» становится не продолжателем «революционных свершений», а охранителем многовековых государственных устоев, грозой смутьянов, «предателей-русофобов».

Нынешний российский «постсовок» на порядок токсичнее «совка» — не потому, что так или иначе осведомлен о преступлениях большевизма, но потому, что зная о разоблачении предшественников, многократно превосходит «совков» во лжи, наглости, цинизме, количестве зла.

Присоединяйтесь к нашему телеграм-каналу Мнения Нового Времени