Это стало пунктом моего заболевания

«У меня стал портиться характер. Я стал нервным и раздражительным», – писал в 1932 году Александр Довженко.

Два года назад его фильм Земля разбила в пух и прах московская критика. Это уже после смерти режиссера картину признают знаковой для мирового кино. А тогда в прессе его называли биологистом, пантеистом, спинозистом и еще бог весть кем. Что означали эти слова применительно к Земле, не понимал ни он, ни его оппоненты.

37-летний Довженко находился, как сейчас сказали бы, на грани нервного срыва. Возможно они у него и случались. Но такие люди справляются с подобными пустяками без врачей. Вот дальше Довженко пишет: «Было еще одно обстоятельство, ухудшавшее мою жизнь до предела. Это Брест-Литовское шоссе (сейчас – проспект Победы). Дорога на кинофабрику. Я ее не люблю и отрицаю ежедневно вот уже в течение десяти лет. […] Я переживаю неизменное чувство отвращения и протеста, и не было еще ни одного путешествия, когда бы я этого не переживал. Это стало как бы неким пунктом моего заболевания».

Весной того же года Довженко присутствует на совещании партактива Киева. Обсуждают расширение парка на Владимирской горке. «При решении проблемы строительства парка Михайловский монастырь попросится уйти, он отжил свой век, – говорит режиссер. – Абсолютно недопустимо даже думать, что эти стены кому-то нужны. Я думаю, когда мы снесем Михайловский монастырь, то строительство парка даст нужный эффект».

А ведь речь шла о соборе XII века, с византийскими фресками и мозаиками, которых в мире почти не осталось. И Довженко не мог этого не понимать.

Однако его темперамент боролся с депрессией довольно резко. «Я реконструирую самое разочаровывающее в Киеве место — Галицкий базар (Площадь победы), превращая его в озеро с красивой набережной. Только после этого все режиссеры начнут делать хорошие картины. Я составил тогда проект реконструкции этой улицы и с пеной у рта доказывал в обкоме партии и горсовете необходимость осуществления этих необходимейших мероприятий. Меня слушали плохо. Тогда я составил план реконструкции нескольких площадей и улиц города […]. Это как-то дошло до столицы. Когда правительство переехало в Киев, я, живший в это время уже в Москве, был введен в правительственную комиссию по реконструкции города».

Михайловский собор, в итоге, снесли в 1937-м. Ипполит Моргилевский, подписав акт об уничтожении памятника, был на грани самоубийства, и пережил свою жертву всего на пять лет. Археолога Николая Макаренко, не подписавшего одобрения на снос, расстреляли в 1938-м. А его ученик Сильвестр Магура получил чекистскую пулю годом ранее за то, что хранил собрание редких книг своего учителя.

Конечно, не Довженко – главный виновник сноса древнего собора. Но почему именно он направил свою невостребованную силу в нужное железобетонное русло?

Идея парка, как его видел режиссер, канула в Лету. В 1934-м столицу из Харькова перенесли в Киев, и лучшие архитекторы Союза соревновались за право застроить правительственный квартал на месте еще не снесенного Михайловского собора с обязательным монументом вождю революции.

И даже тогда Довженко не унимался. На съезде архитекторов в 1937 году он обрушился на Софийский собор. «Меня не удовлетворяет памятник Ленину в 70 метров, потому что Софийская колокольня (76 м.) будет подчеркивать, что памятник маленький, – ораторствовал Довженко на киевском съезде архитекторов в мае 1937 года. – Но не слишком ли много чести для церкви соревноваться с Лениным? Я думаю, очень много чести».

Требования режиссера построить здания высотой в 120 метров тоже ушли, как вода в песок.

А вот читаешь это сейчас. Сколько сил, эмоций, лишнего времени потрачено на абсурд. А ведь его слушали, возможно осмысливали… И где теперь ленины, а где Софийский собор!

И вот что думается. Понимал ли Довженко, как его слово отзовется? Думал ли он об уничтоженном древнем соборе и ушедших с ним ученых. Лучших!

Его родственники говорили, что он любил долго ездить по Киеву и, глядя в окно машины, называть этот город мучеником.

Присоединяйтесь к нашему телеграм-каналу  Мнения Нового Времени