Благовидная интервенция

80 лет назад СССР оккупировал Восточную Польшу с украинским и белорусским населением. Кремль обыграл это как освобождение, принял под свое крыло приобретенные земли, а затем “подарил” их Киеву и Минску

Олег Шама

10 сентября 1939 года Вячеслав Молотов, нарком иностранных дел СССР, пригласил к себе германского посла в Москве Вернера фон Шуленбурга. Вермахт уже третий день вел бои с Войском польским на подступах к Варшаве. И согласно секретному протоколу о разделе Польши между рейхом и Союзом, Москва вот-вот должна была вступить в эту войну с востока.

Молотов сообщил послу, что Красная армия застигнута врасплох успехами вермахта и еще не готова к действиям. “Советское правительство намеревается заявить, что Польша разваливается на куски и что вследствие этого Советский Союз должен прийти на помощь украинцам и белорусам, которым угрожает Германия, — говорил нарком. — Этот предлог представит интервенцию Советского Союза благовидной в глазах масс и даст Советскому Союзу возможность не выглядеть агрессором”.

Через четыре дня Молотов порадовал посла заявлением, что Красная армия достигла состояния готовности скорее, чем это ожидалось. “Учитывая политическую мотивировку советской акции — падение Польши и защита “русских меньшинств” — было бы крайне важно не начинать действовать до того, как падет административный центр Польши — Варшава”, — изложил Шуленбургу соображения Кремля нарком и попросил сообщить, когда можно ожидать падения польской столицы.

Варшава капитулировала 28 сентября. Но Кремль не сдержался: 17 сентября в 5:00 семь советских армий при поддержке около 5 тыс. танков и более 3 тыс. самолетов пересекли восточную границу Польши.

За несколько дней Союз занял территорию с населением в 13 млн человек. Следующие два года они, как могли, сживались с советским режимом.

Накануне вторжения пропагандисты Красной армии убедили солдат в освободительной цели предстоящей миссии. Так, 16 сентября военсовет Белорусского фронта отдал приказ № 005, который политруки донесли до каждого бойца: “Перед угнетенными народами Польши встала угроза полного разорения и избиения со стороны врагов. В Западной Украине и Белоруссии начались выступления и восстания крестьянства”.

Вступив на польскую территорию, “освободители” повстанцев не увидели. Да и “поработители” не особо им сопротивлялись. Поэтому с первых же дней началась внутренняя драма в рядах Красной армии. “Нервное напряжение было чрезвычайным, — пишет историк Владислав Гриневич. — Стоило кому‑нибудь случайно выстрелить, сразу поднималась страшная стрельба”.

В первый день оккупации советский самолет под Дубно обстрелял колонну 8‑го стрелкового корпуса Красной армии. А 18 сентября на подходе к Сарнам бойцы 60‑й дивизии сбили свой разведывательный самолет. Всего в ходе вторжения от “дружественного огня” пострадали шесть сталинских соколов.

В наступающих войсках царила тотальная неразбериха. 19 сентября у приграничного Костополя 87‑я стрелковая дивизия вела бой с двумя польскими пехотными полками. Неожиданно там появились отряды 52‑й и 64‑й советских дивизий — и между своими начался настоящий бой, в котором погибли 12 и были ранены 25 человек.

При взятии городка Ходоров удерживавшие его поляки некоторое время оборонялись возле сахарного завода и советский 148‑й кавалерийский полк попросил подкрепления. Штаб послал пять танков, к моменту прибытия которых поляки уже отошли. Советские кавалеристы приняли подмогу за вражеское наступление и открыли огонь по своим: погиб красноармеец, двое танкистов, было уничтожено орудие и поврежден танк.

В Тернополе после его захвата 18 сентября Красной армией три дня не утихали хаотичные перестрелки из всех видов оружия, с применением танков и тяжелых орудий. А все потому, что с колокольни костела кто‑то якобы полоснул пулеметной очередью по красноармейцам. Хотя ни стрелявшего, ни оружия так и не нашли.

Среди всех погибших в той кампании красноармейцев — а это около 1,5 тыс. человек — каждый пятый получил пулю от своих.

За несколько дней до начала Второй мировой, в конце августа 1939‑го, советский агитпроп резко  перестал описывать злодеяния фашистских захватчиков, которые превратились в германские войска, зато начал поносить панскую Польшу.

Критика эта была небезосновательной: получив независимость после Первой мировой, польские элиты взялись за создание унитарного государства. Требования западных украинцев об автономии Варшава всячески игнорировала. А в ноябре 1930‑го прошла войсковая операция по умиротворению галичан — по всем украинским селам и городам поляки провели грубые обыски с целью изъятия оружия и “экстремистской” литературы, а взрослое мужское население подвергли публичным избиениям. В отместку в июне 1934‑го бойцы Организации украинских националистов (ОУН) казнили министра внутренних дел Польши Бронислава Перацкого.

С 1936‑го Польшей стало управлять Второе отделение генштаба Войска польского. Историк того времени Владислав Побуг-Малиновский назвал эту структуру мафией. Он писал: “Даже тупые поручики и капитаны имели более важный голос, чем министры”. Национальный вопрос они решали так: “С украинским меньшинством не заморачиваться, а просто держать за морду”.

К 1938 году в Польше разрушили около 100 православных церквей, многим из которых было по несколько веков.

Тем не менее, когда немцы 12 сентября были уже на пути ко Львову, многие украинские лидеры обратились к соплеменникам с воззванием встать на защиту города и польского государства. Среди них был Василий Мудрый, основатель Украинского национально-демократического объединения, самой большой украинской партии Польши. Митрополит Андрей Шептицкий также призывал отложить выяснение отношений с поляками на потом. В итоге в составе Войска польского с немцами бились до 200 тыс. украинцев.

21 сентября Львов сдался Красной армии, ударившей защитникам города в тыл. Генерал Владислав Лангенер, командовавший обороной, сказал тогда представителям советского командования: “У Львова был выбор, кого впускать в свои стены — немцев или большевиков. С немцами мы ведем войну, и город доблестно сражается с ними уже 10 дней. Они, германцы, — враги всех славян. Вы же — славяне, поэтому мы хотим отдать город именно вам”.

“Наши чувства были неясны, — писал архитектор Роман Волчук, учившийся тогда в последнем классе львовской украинской гимназии. — С одной стороны, пала ненавистная Польша, есть уже соборная Украина, правительственные указы на стенах на украинском. С другой — серп и молот, аресты и вывозы на восток главных политиков”.

Волчук вспоминал, как в конце 1930‑х за оградой Львовской политехники постоянно собирались польские студенты из радикального движения Национальная демократия. “Они гоняли по улицам с палками в руках, выкрикивая: “Бей жида и русина!” А потом прятались во дворе Политехники, куда полиция, обеспокоенная нарушением прав евреев и украинцев, не имела легального доступа”.

Поэтому оккупация Союзом Западной Украины в первые месяцы вызвала у части местного населения неподдельный энтузиазм. Профессор той же Политехники Гуго Штейнгауз вспоминал: “Огромная масса [еврейской] бедноты, которая жила за [оперным] театром, хлынула встречать большевиков, вырядившись в кокарды и красные звезды, чем вызвала смех российских офицеров. В этом проявлялась радость по поводу чуть ли не чудодейственного избавления от Гитлера, радость от того, что они избавились от нашего режима, неудержимо уподоб­лявшегося фашизму”.

На 22 октября 1939‑го новая власть назначила выборы в Народное собрание Западной Украины. Этот форум должен был определить путь развития региона.

Еще до голосования в галицкие города и села с востока направился поток партактивистов, сразу вызвавших у местных неприязнь. В первую очередь своей неграмотностью.

Во Львов, которому Кремль уделял особое внимание, на работу прибыли около 4 тыс. коммунистов и кандидатов в члены ВКП (б), но высшее образование из них имели только 470 человек. У половины за спиной была лишь начальная школа.

Будущий писатель Михаил Подворняк вспоминал об атмосфере перед выборами в селе Поромов (сейчас — на западе Волынской области): “Жизнь с каждым днем становилась невыносимей. У людей закончились предметы первой необходимости. Люди тяжело вздыхали и тихо жалели об ушедшей Польше. В школе проходили бесконечные скучные собрания. [Выступавшие] изображали яркими красками счастливую жизнь в Советском Союзе, а женщины, подзадоренные дома своими мужьями, засыпали их вопросами.

— Товарищ, а почему не привезете мыла, спичек, нефти?

— Да обожди, бабка. Все будет. Теперь война, нет времени этим заниматься, у нас все есть, сколько угодно”.

Накануне выборов жители Поромова еще раз встретились с районным начальством. “Большая площадь перед школой была заполнена народом, негде яблоку упасть. Впереди только женщины, за ними — мужчины. Все стоят как на похоронах”, — писал Подворняк.

Селянам назначили сверху неизвестного им кандидата-коммуниста, и они просили заменить его на кого‑то из местных. Глава района ответил: мол, уже поздно, ведь выборы завтра. Толпа вспыхнула гневом. “А кого вы хотите? — сердитым голосом спросил глава района. — Хотите Польши?” Ему ответили: не хотим ни Польши, ни вас. Хотим свою Украину.

На следующий день все село пришло голосовать. “Вечером мы пересчитали голоса и ужаснулись. На несколько тысяч избирателей в нашем большом селе мы нашли только 38 голосов [за присланного коммуниста], — писал Подворняк, входивший в избирком. — На бюллетенях было написано такое, что если бы Сталину и Молотову воздалась хотя бы тысячная доля тех проклятий, они в тот же день умерли бы. Но они не умерли”.

В соседних селах было то же самое. Но это уже не имело значения. На той же неделе районная газета сообщила, что выборы прошли с энтузиазмом и народ проголосовал за правильных кандидатов.

Более честно прошли выборы в больших городах, особенно во Львове. Там советская власть уговорила баллотироваться в Народное собрание известных и уважаемых людей. Депутатами стали доктор-фтизиатр Марьян Панчишин, сын писателя Ивана Франко Петр, композитор Василий Барвинский.

Народное собрание открылось уже через четыре дня после выборов в здании Львовской оперы. Прибыли все 1484 избранных депутата. Председательствовал профессор-языковед Кирилл Студинский, принимавший участие в разработке украинского правописания в Харькове в 1928 году.

Докладчиков жестко проконтролировали. Например, текст выступления Панчишина Временное руководство Львова сократило вдвое и добавило здравиц Иосифу Сталину. “Велели переписать и говорить то, что они благословили. Ничего не поделаешь”, — сетовал доктор.

После трехдневных пламенных воззваний собрание проголосовало за четыре декларации: об установлении советской власти, о вхождении в состав СССР и воссоединении с УССР, о конфискации помещичьих и монастырских земель, о национализации банков и промышленности.

Еще через три дня, 31 октября, западноукраинские делегаты уже в Кремле на внеочередной сессии Верховного совета попросились в СССР.

Уверения новой власти в надвигающемся изобилии сразу опровергли ее же солдаты. Польский социолог Ян Томаш Гросс уже после войны собрал воспоминания местных жителей о красноармейцах. В одном из них говорилось: “Трудно было поверить, что большевистские солдаты так оборваны. Винтовки висели на веревочках, а вместо ремней они подпоясаны тряпками. Лошади выглядели как скелеты”.

В занятом Красной армией Львове, цитировал Гросс другого рассказчика, советские солдаты и офицеры десятками покупали циркули, пуговицы, пачки тетрадей и килограммы мыла. Магазины с тканями опустошили за несколько дней.

Советская власть сразу же уравняла злотый и рубль, хотя до войны польская валюта была в 3,3 раза дороже советской. Банки получили распоряжение выдавать из личных довоенных сбережений единоразово только по 300 руб. О следующем “транше” населению не сообщили.

Будущий польский писатель Тадеуш Виттлин был свидетелем сцен, когда советские солдаты десятками закупали наручные часы. В Москве они стоили 300–400 рублей, а во Львове — 30 злотых. Поэтому “освободители” со своими, пусть и небольшими наличными, не знали меры в покупках. “Часы на руке в советском обществе не только редкость, но также доказательство культуры и предмет гордости, — писал Виттлин. — Их носят на рукаве рубашки, а военные надевают на манжет кителя. Чтобы уже каждый издалека мог заметить и с должным уважением обращаться с таким гражданином”.

В январе 1940‑го Николай Горлинский, замнаркома внутренних дел УССР, докладывал правительству о частых поездках чиновников в только что присоединенные области. “Выезжающие туда лица большую часть времени посвятили личным закупкам и не привезли данных о промышленности, что было основной задачей их поездки”, — сообщал он.

Служебные командировки на запад с целью закупки вещей, которые потом перепродавались, были повсеместным явлением, утверждает историк Владимир Баран. Особый интерес вызывали часы, ковры, пишущие машинки, хрусталь, антиквариат.

С приходом большевиков впервые за много лет во Львове появились очереди. Ведь на рынке черный хлеб шел по 3–4 руб. за кг при госцене 65 коп. Стоимость пшеничной муки выросла в четыре раза, яиц — в пять, картофеля — в семь. Дефицитом стал сахар — на рынке за него давали по 80 руб. за кг. При этом средняя зарплата в СССР в 1940‑м составляла 339 руб., а в 1941‑м — 357 руб.

Инфляция объяснялась тем, что большевики запретили частные закупки. Снабжение населения возлагалось на Укоопсоюз, а кадров для заготовок у него не было. В одной из докладных записок НКВД УССР сообщалось: “На этой основе даже возникли заградотряды, которые задерживали в предместьях городов крестьян с продуктами для продажи и производили незаконное изъятие”.

Конфискат отправлялся на склады, откуда тотчас уходил на черный рынок. Например, в Ровенском торговом отделе собралось таких товаров на 2 млн руб., из них восьмую часть незаконно распродали. Руководство Луцкого торготдела спустило конфиската на сумму 100 тыс. руб.

В городах массово закрывались магазины. На 1 февраля 1940 года в Луцке работали только 66 продмагов из 375 довоенных, в Ковеле — соответственно 92 из 195, в Тернополе — 53 из 280, в Дрогобыче — 32 из 232, в Самборе — 17 из 300.

В начале 1940‑го на экраны СССР вышел документальный фильм Александра Довженко Освобождение. В основном он освещал работу Народного собрания, но в начале режиссер, который сам писал сценарий, показал “плачевную” жизнь Западной Украины до прихода Красной армии. Например, сообщил, что 60% всех детей в крае больны рахитом и туберкулезом. Или что треть населения Львова не имела работы.

Последнее утверждение особенно оскорбляло зрителей. К концу сентября 1939‑го в советском плену оказались десятки тысяч здоровых мужчин, призванных в Войско польское. Большинство их вывезли вглубь СССР. А до лета 1941‑го с захваченных земель депортировали в Сибирь и Казахстан свыше 1 млн поляков. Поэтому в крае остро ощущалась нехватка рабочей силы, даже на строительстве дорог, за которые новая власть взялась прежде всего.

В первые месяцы оккупации перешили железную дорогу от Львова до Перемышля, заменив европейское полотно на более широкое советское. Началось строительство шоссе от Новограда-Волынского до Львова. А так как местное население на эту работу не рвалось, туда бросили 25 тыс. пленных и прислали 200 студентов Московского и Харьковского автодорожных институтов.

Однако в своем фильме Довженко показал, как на львовском вокзале в вагоны садятся неплохо одетые молодые люди, а за кадром звучало: “Безработные граждане отправляются в Советский Союз на работу”.

На самом деле еще 3 октября нарком внутренних дел СССР Лаврентий Берия приказал военнопленных украинцев, белорусов и других жителей “освобожденных” регионов распустить по домам. Но уже через неделю начальник ГУЛага Николай Чернышев послал в ряд лагерей распоряжение: "Отобрать хорошо одетых, физически здоровых 1700 человек и подготовить к отправке на работы". Пленные заняли места на рудниках Кривбасса, шахтах Донбасса и заводах Запорожья. Таких же “добровольцев” поставлял и Львов.

В июне 1940‑го, когда СССР отобрал у Румынии Буковину и Бессарабию, Довженко уже по-другому смотрел на советизацию. Мысли режиссера, пересказанные агентом, изложил в рапорте лейтенант госбезопасности Чекалдыкин. “В Западной Украине нас встречали в прошлом году изумительно, а теперь мы довели до того, что там ширится повстанческое движение, — говорил Довженко. — Гуцулов выселяли из пограничных районов, делали тысячи ляпсусов. Теперь то же самое и в Буковине. Хватают без разбору людей — правых и виноватых. Мы туда несем нашу грубость, неделикатность, некультурность”.

За полтора года в тюрьмах НКВД за антисоветские настороения были зверски замучены тысячи жителей Западной Украины.

А в конце июня 1941‑го в регион явился новый “освободитель” — немецкий вермахт, со своим аналогом НКВД — гестапо.