Геморрой против духовных скреп. Как российские чиновники XIX века ненавидели Запад, но пользовались его благами

16 апреля, 15:39
Эксклюзив НВ
Пожар в Москве в 1812 году. Холст Александра Смирнова, 1813 год (Фото:DR)

Пожар в Москве в 1812 году. Холст Александра Смирнова, 1813 год (Фото:DR)

Автор: Олег Шама

Как Федор Ростопчин, московский градоначальник и руководитель внешнеполитического ведомства при Павле I, боролся с западным влиянием и стремился к его благам

«Французский язык — нравственная чума рода человеческого, и как бы нарочно его стараются повсюду вводить. Если вся Европа сделается Францией, то она станет пустыней через какие-нибудь 50 лет».

Видео дня

Эти строки написал 52-летний Федор Ростопчин в Кенигсберге, направляясь из Петербурга в немецкий Карлсбад для лечения в мае 1815-го. У него обострился геморрой, и помочь больному дома никто не мог.

Во времена невероятной карьеры при Павле I о Федоре Васильевиче говорили с придыханием. Император увешал его всяческими орденами и даже поставил во главе Коллегии иностранных дел — полтора года Ростопчин верховил всей внешней политикой. Тогда он был ярым сторонником революционной Франции и даже уговорил царя заключить с ней союз.

Придворная партия англофилов незадолго до убийства Павла вытолкала царского фаворита из политики, и он на многие годы поселился в своем подмосковном имении. Со скуки взялся за перо. И неожиданно его произведения стали широко популярны.

Ведущая тема писаний Ростопчина — ничтожность всего европейского, в первую очередь французского, на фоне всего «величественного» русского.

«Не пора ли опомниться, приняться за ум, сотворить молитву и, плюнув, сказать французу: „Сгинь ты, дьявольское наваждение! Ступай в ад или восвояси, все равно, только не будь на Руси!“» — призывает автор в памфлете Мысли вслух на Красном крыльце. Этот сплошной монолог условного дворянина Силы Богатырева на нескольких страницах раскупался как пирожки. Более того, переписывался от руки.

Ведь устами своего героя Ростопчин распекал франкофилов на доступном широкой публике языке: «Только и видишь, что молодежь одетую, обутую по-французски. Отечество их — на Кузнецком мосту, а Царство Небесное — Париж. Бегут замуж за французов и гнушаются русскими. Одеты, как мать наша Ева в раю, — сущие вывески торговой бани».

Как и полагается, об отечественном извещал Ростопчин-Богатырев как о самом лучшем, но без подробностей: «Чего у нас нет? Все есть или может быть. Государь милосердный, дворянство великодушное, купечество богатое, народ трудолюбивый».

Эти мысли еще только роились в голове Ростопчина, а его жена Екатерина Петровна тайно приняла католичество. Их брак считался счастливым. У супругов родилось восемь детей, правда трое из них умерли в младенчестве. Видимо, после очередной такой потери жена Ростопчина увлеклась произведениями Жозефа де Местра, французского католического мыслителя, который в то время был послом Сардинского королевства в Петербурге.

Портрет Федора Ростопчина работы Ореста Кипренского, 1809 год (Фото: Третьяковская галерея в Москве)
Портрет Федора Ростопчина работы Ореста Кипренского, 1809 год / Фото: Третьяковская галерея в Москве

Когда о духовном перебежничестве Екатерины Петровны узнали в свете, это еще больше подорвало карьерные надежды Ростопчина. Однако благодаря его антифранцузским произведениям он снискал славу «старорежимного» вельможи, а в Москве его имя с уважением произносил даже простой люд, тосковавший всегда по сильной руке. Ведь именно ростопчинский Сила Богатырев призвал: «Жаль дубины Петра Великого. Взять бы ее хоть на неделю из кунсткамеры да выбить дурь из дураков и дур».

Исходя из из этого, император Александр и назначил Федора Васильевича в мае 1812-го главнокомандующим Москвы. А когда в сентябре того же года в город вошли полки Наполеона, Ростопчин велел поджечь основные продовольственные склады и вывез противопожарное оборудование. Пламя и мародеры уничтожили тогда еще в основном деревянную Москву. И вину за катастрофу отчасти свалили на Ростопчина. По крайней мере, ему пришлось слушать требования погорельцев о возмещении своего имущества.

«Соловья я никогда не любил. Мне кажется, что я слышал московскую барыню, которая стонет, плачет и просит, чтобы возвратили ей ее вещи, пропавшие во время разгрома Москвы в 1812 году», — писал Ростопчин по дороге на ненавистный Запад.

Но более досадных вопоминаний о пожаре автора этих строк донимал обострившийся геморрой. «Чего у нас нет? Все есть или может быть», — размышлял его персонаж еще несколько лет назад. Но не оказалось в России хороших врачей. К таким пришлось ехать в Карлсбад: по нынешним дорогам 2,5 тыс. км.

Уже в начале своего путешествия Ростопчин оценил едва ли не самый лучший к тому времени отрезок пути в Российской империи: «Сколько миллионов зарыто на петергофской дороге, и все для того, чтобы доставить возможность днем прогуливаться по болотам, а ночью заражаться лихорадкой!»

А дальше уже упреки Петру I, по чьей дубине он в свое время сожалел. Следуя Эстляндией в Ригу, он назвал этот край «жалким». «И сколько пролитой крови, чтоб отвоевать ее у Швеции! Петр I любил соленую воду и морские берега. Он хотел распространить свои владения на суше, чтобы поцарствовать немного на море», — подвергал сомнению Ростопчин завоевания первого российского императора.

И, конечно, ругал Францию. Хотя все письма к жене и детям писал только на французском. А когда немного подлечился, то вообще поселился в Париже. Туда же подтянулась и вся его семья. Каждый из них владел языком Вольтера лучше парижан и потому чувствовал себя во Франции лучше, чем на родине.

«Не уважая и не любя французов, известный их враг в 1812 году, [Ростопчин] жил безопасно между ними. Жаль только, что, совершенно отказавшись от честолюбия, он предавался забавам, неприличным его летам и высокому званию», — заметил тогда Филипп Вигель, смолоду служивший в Коллегии иностранных дел под руководством Ростопчина и теперь часто встречавший его в Париже.

После разгрома Наполеона многие богатые россияне поселились во Франции. Вигель вспоминал: «Совсем несхожий с Растопчиным, [адмирал Павел] Чичагов сотовариществовал ему в увеселениях. Не знаю, могут парижане гордиться тем, что знаменитые люди в их стенах, как в непристойном месте, почитают все себе дозволенным».

Рассказывал Вигель и еще об одном соотечественнике-толстосуме Николае Демидове. «Все жизненные наслаждения в Париже сами идут навстречу к тому, кто в состоянии за них платить; они осаждали Демидова, он предавался им, и оттого постигла его рановременная старость».

Слава дипломата не помешала Демидову организовать в Париже контрабандные потоки на родину. Он, например, настоял, чтобы Вигель ссудил у него четыре тысячи франков, и объяснил, как именно их применить. «Накупил я множество хороших вещей, дешевых во Франции, с рулажем отослал их в корпусную квартиру, откуда в казенных ящиках отправлены они были в Россию, где и проданы с изрядным барышом», — признался Вигель в своих мемуарах, когда его старших наставников уже не было на свете.

А свирепый франкофоб Ростопчин, бранивший россиянок, мечтавших выйти замуж за француза, в 1819 году благословил брак своей дочери Софии с бывшим наполеоновским офицером Эдмоном де Сегюром. Еще и купил молодоженам поместье Нуэт в Бретани.

Присоединяйтесь к нам в соцсетях Facebook, Telegram и Instagram.

Показать ещё новости
Радіо НВ
X