Полстолетия безумия. Темное прошлое и тревожное настоящее психиатрической больницы в Днепре - репортаж НВ

31 января, 21:33
3597
Цей матеріал також доступний українською

Robert van Voren

Вид на психиатрическую больницу с улицы

Днепровская психиатрическая больница со строгим наблюдением была единственным учреждением подобного типа - 17 сентября 2018 года началась ее реорганизация.

Специальный корреспондент Радио НВ Ирина Лопатина побывала там минувшей осенью и узнала о прошлом и настоящем больницы.


Часть I. Тревожное настоящее

Н

а телевидении и в Интернете нередко появляются новости о кровавых убийствах или нападениях на целые семьи, взрослых и детей. Эти сообщения шокируют. По закону подозреваемые в совершении таких преступлений проходят судебно-психиатрическую экспертизу.

Если подозреваемого признают невменяемым, его отправляют на принудительное лечение в психиатрическую больницу. Всего таких больных, совершивших преступления, в Украине более тысячи.

До недавнего времени единственным учреждением с высоким уровнем надзора за такими пациентами была Украинская психиатрическая больница со строгим надзором, находящаяся в Днепре.

По состоянию на сентябрь на принудительном лечении там находилось 656 мужчин и женщин. Правозащитники постоянно фиксируют там нарушения прав больных и называют больницу не иначе как "ад на Земле".

Министерство здравоохранения начало реорганизацию учреждения и реформу судебной психиатрии в целом, однако многие медики и правозащитники называют этот шаг необдуманным, поскольку, по их мнению, это может еще больше ухудшить права самих пациентов и привести к коллапсу всей системы.

Генеральная прокуратура тоже не в восторге от реформы, поэтому весной 2018 обращалась в Минздрав с официальным письмом.

Я решила поехать в Днепр, чтобы воочию посмотреть, что происходит в больнице. Спрашивать у горожан, как пройти в психиатрическую больницу со строгим надзором, бесполезно - лучше расспрашивать о пути к Днепровскому СИЗО. Вплотную к нему, собственно, и расположено это медучреждение.

Две женщины, спешившие утром на работу, согласились показать мне, как туда добраться. Узнав, зачем мне эта больница, женщины начала пересказывать, что, мол, исполняющая обязанности министра здравоохранения Ульяна Супрун хочет закрыть учреждение вообще. Вторую половину пути я шла одна.

По одну сторону тянулся частный сектор с небольшими домами, а с другой виднелся белый забор военной части, покрытый колючей проволокой, - за ним было СИЗО. Двери в саму больницу также было сложно сразу заметить.

Был обычный рабочий день: всюду ездили машины, работники спешили на работу, из ворот СИЗО выезжали автозаки. Среди персонала посетителей пациентов замечаю сразу - они держат большие сумки с едой.

Среди них вижу женщину в резиновых шлепанцах, которая тащит тяжелый чемодан за собой - помогаю ей занести сумку и узнаю, что зовут ее Светлана. Женщина приехала с неподконтрольной Украине части Луганщины к своему сыну, он здесь уже пять лет:

— Больница очень хорошая, дай боже сюда не попадать. Весь персонал и все, не могу даже и словечка ничего сказать - ни с кем не ругалась, все внимательные и, дай боже всем здоровья, очень душевные люди. Ни от кого не слышала ни шума, ни крика. Может, кто-то где и ругался, но все довольные. Может, кто и не доволен, но, я вам скажу, что я привезла - все потихоньку смотрят, чередуют, - это большое дело.

Из-за боевых действий на востоке страны и плохого здоровья женщина приезжает к сыну нечасто. Светлана рассказывает, что в последний раз была здесь почти 10 месяцев назад:

— Я сейчас каждый день пока [что]. Я буду уезжать скоро. Это яблоки, я купила. Я уже покупала, но он их съел, - что там тех яблок? Я даже без передач прихожу, чтобы насмотреться и наговориться. А с [началом новой] недели уже буду уезжать.

Фото: Украинский Хельсинский союз по правам человека

Женщина признается, что не очень расспрашивает врачей о том, когда сына выпишут. Ей сказали, что нужно время, чтобы убедиться, что рецидивов болезни не будет. Сейчас у сына все хорошо, уверяет мать. О реорганизации больницы женщина слышала. Говорит, что сына, скорее всего, переведут в Днепровскую областную психиатрическую больницу.

— Меня Игрень [там расположена Днепропетровская областная психиатрическая больница, - Ред.] немного беспокоит, потому что я слышала, что там… Потому что тут продукты, все целое, дай боже им здоровья, я говорю. А там вольнее, но беспредел существует. Если была бы возможность, то чтобы он здесь побыл - и на хауз, и домой.

В помещение больницы я попадаю с Сергеем Шумом, директором Центра психического здоровья и мониторинга наркотиков и алкоголя. Он возглавляет комиссию по реорганизации медучреждения.

Шум демонстрирует заявления от пациентов с просьбой перевести их в другие регионы. По закону О психиатрической помощи принудительное лечение пациенты должны проходить по месту регистрации.

В коридоре, перед тем как попасть в сами отделения, нас останавливает мать одного из пациентов - Светлана Алексеевна. Она просит Шума, чтобы сыну прекратили колоть медикаменты и требует наказать его врачей. Парень тут уже шестой год.

— Его, конечно, закалывают постоянно, лечения никакого, а на судах ничего не решается, и крутится одна и та же пластинка. А здоровье у него полностью забрали и продолжают уничтожать. Вот он просит: “Мама, помоги, вот укололи уколом - руки трясутся, ноги трясутся, язык немеет, весь заторможенный, и давление скачет, сон нарушен полностью”, - ну зачем [это]? Он пропадает, они его уничтожили, и он как овощ. Я прошу - остановите закалывать, они его угробили полностью, я не знаю, как я его восстановлю. С ним ребята, которые поступали, уже выписаны на усиленный режим, а мой как проклятый - за мои жалобы и за мое телевидение. Они прямо, открытым текстом говорят.  

Женщина протягивает Сергею Шуму какие-то документы и продолжает жаловаться на проблемы в больнице.

Перед тем, как зайти в отделение, нужно пройти специальную охрану и оставить все документы. Председатель комиссии по реорганизации больницы Сергей Шум быстро проводит меня из одного корпуса в другой. Из-за особенностей архитектуры - в частности, низких потолков, различной высоты лестниц, маленьких палат - мне кажется, что здание очень старое. И действительно, построили его в начале XX века.

Мы выходим на улицу, чтобы посмотреть на всю больницу с внутренней стороны. Перед собой вижу обшарпанное, старое здание коричневого цвета с окнами, на которых установлены решетки. Впечатления от увиденного удручающие.

— Это с другой стороны так выглядит больница. Это называется "больница", но можно ли это назвать учреждением здравоохранения? Ну, в XXI веке, пожалуй, нет, - говорит Шум.

Сбоку замечаю небольшую закрытую площадку для прогулок - на нем дышат свежим воздухом пациенты одного из отделений. Сначала мужчины не обращают на нас внимания и говорят о своем, однако, как только охранник открыл дверь на площадку, наступила тишина. Шум обращается к пациентам:

— Я приехал с журналистом, видео и фотосьемку не ведут. Кто хочет поговорить, просто поговорить?

— Да!

Фото: Украинский Хельсинский союз по правам человека

Ко мне подходит Владимир, здесь на принудительном лечении уже год. Он написал заявление с просьбой перевести его в больницу на Киевщине, однако, сделают ли это - неизвестно. Мужчина начал жаловаться на условия пребывания:

— Много людей в палате, и эти оправки раз в час-три, запрещали много чего, что есть по правилам. Я хотел пожаловаться на санитара и попросил приема к главному врачу, а меня закололи за то, что я хотел пожаловаться на санитара; за то, что он ругался, матюгался, бился.

А тем временем другие пациенты спрашивают председателя комиссии по реорганизации больницы Сергея Шума о том, когда их вывезут, каким транспортом, какие условия будут в других больницах и готовы ли их там принять:

— А нам говорят, что этого может не случиться, что нас не отвезут, что “вилами по воде писано”.

— Кто говорит? Персонал?

— Да.

— Вообще, будет это или не будет?

— Говорят, что "вы еще здесь будете", непонятно ничего.

— А сроки вам говорят?

— Та вообще ничего не говорят, мы пишем-пишем, а останемся здесь.

Ко мне подошли двое мужчин - Виктор и Максим. Один из них тут уже пять лет, другой - шесть. Каждые полгода комиссия врачей направляет отчет в суд по их состоянию, затем судья принимает решение, продолжать лечение дальше. Раньше в суд пациентов вообще не возили, но сейчас начали.

— Водят к психологу, но тоже - такой бред. Приходим, а там сказка про Колобка, фильмы. Ну, ходим к психологу, какие-то вопросы, задания решаем. Ну, оно такое, я бы туда не ходил. А лечение - хорошее.

— Вы имеете в виду - препаратами?

— Да.

— Психология - не очень. Мне плохо было, у меня была неусидчивость, стекло разбил. Мне кололи Клопиксол депо.

— У нас есть такое, как карательная медицина: то есть “залет” - и ты идешь на 10 уколов.

— 10 уколов? Каждый день, или вы идете по часам?

— Нет, пять дней [по] два укола в день. Они объясняют, что ты “попался” <…>. Например, нашли у тебя больше сигарет, чем надо.

Максим и Виктор жалуются на условия пребывания и на то, что их не выписывают, а также не информируют, сколько еще здесь будут лечить. Кстати, после строгого режима пациентов переводят в отделения психиатрических больниц с усиленным режимом, а со временем - на обычный надзор. 

— У нас тут прилепили законы - интернет можно, телефоны с интернетом, с видео, все можно. Нам разрешили какой-то “орехокол” [кнопочный телефон старой модели, - Ред.], разговаривать 10 минут раз в три дня. Пишешь на пять телефонов - значит, по две минуты звони. А хотя написано - “интернет”, “планшет” какой-то, “видеоприставка”, а ничего нет. Раньше, например, у нас тайны переписки не было, раньше все читалось: тебе пришло письмо, его открыли, сами почитали - “на, держи”. Сейчас - да, при тебе разрезали, посмотрели, ничего ли запрещенного нет - и тебе отдали.

К нам подходит Павел. Мужчина в больнице уже три года. Рассказывает, что заявление о переводе еще не написал, потому что не знает, куда и в какие условия попадет:

— Вы говорите, что вас так долго держат. Но здесь же сидят не за убийство кота, здесь сидят в основном за убийство людей. Здесь же невозможно пролечить за два года. Если из него сделать какую-то куклу, то тогда можно выпускать.

Фото: Украинский Хельсинский союз по правам человека

Павел обеспокоен тем, что пациенты просят переводить их в регионы, где они не зарегистрированы. Причина, по его мнению, в том, что там быстрее выпускают на свободу и прекращают лечение:

— Нам не сообщают, какое лечение будет. Нам же не говорят, как нас будут лечить по психике, сколько нас будут лечить там - тоже не говорят. Пришел Сергей Сергеевич, он нам что-то говорит, но он много чего нам и не говорит.

Мы прощаемся с пациентами и вместе с председателем комиссии по реорганизации больницы Сергеем Шумом идем дальше. Он рассказывает:

— Тут есть один АТОшник, который с ПТСР. Я искренне не понимаю, почему он здесь, потому что ПТСР не лечится в стационарах (и тем более таких). Это уникальный какой-то случай, я вообще ничего не понимаю.

— А у него в карточке прямо написано “ПТСР”?

— Конечно! “ПТСР”! Это бред какой-то!

Ветерана АТО по имени Евгений находим в специальной комнате. Он как раз говорит по телефону с родными. Впоследствии переходим в его одноместную палату. Он рассказывает, что в зону АТО попал с четвертой волной мобилизации в 2015-м, затем служил в батальоне Айдар.

Однако в новогоднюю ночь, во время конфликта с другим военнослужащим, когда тот, по словам Евгения, напал на него с ножом, мужчина был застрелен. Перед этим у Евгения была контузия, поэтому его признали невменяемым и отправили на лечение в психиатрическую больницу со строгим надзором в Днепре.

Уже на месте врачи не увидели никаких признаков болезни и выписали мужчину. На суде Евгения снова признали невменяемым на момент совершения преступления.

— Никто не обращал внимания на то, что я не нуждаюсь в мерах принудительного характера, строгого надзора, никто не смотрел на смягчающие обстоятельства, я был при исполнении обязанностей, и меня снова отправили сюда.

Сначала Евгений находился в палате вместе с пятнадцатью другими пациентами, однако у них были постоянные конфликты. Мужчина не соглашался, например, принудительно мыть пол или отдавать кому-то свою еду. Впоследствии, по просьбе родственников, его перевели в одноместную палату.

— Почему я здесь нахожусь в одиночной палате, - я ездил уже четыре раза в суд, и мне говорят, что у меня вербальная агрессия, я болею с детства этой болезнью, мне никто не уделял...

— С детства ПТСР? - спрашивает Сергей Шум.

— Да.

— Вы что, пошли с детства на войну, с садика?

— Да, якобы. Но они этого не понимают. Мне дают медикаменты от ПТСР, антидепрессанты...

— ПТСР не лечится медикаментами, только психотерапией. Психотерапия есть?

— Я отказался. Была психотерапия, но я отказался, потому что вся психотерапия здесь сводится к "а что ты сделал, а как ты сделал?".

— Это ретравматизация, это не психотерапия.

— Ну, я не знаю. А какая тут может быть психотерапия, когда здесь 650 человек в больнице, а всего четыре штатных психолога? Это на каждого психолога должно быть по 200 человек, извините, и человек должен быть каждый день с ней занят. А здесь в час она приходит и старается не поговорить с тобой о проблемах, а наоборот - загрузить тебя проблемой, чтобы тебя здесь лечили от несуществующих. Но опять же, когда я против течения плыву, все отличается на суде. Я еду на суд, и они там говорят, что я шантажирую, не принимаю таблетки и не выхожу на улицу. Я не выхожу на улицу, потому что там холодно, плохая погода. А мне говорят, что я не хожу, "потому что у тебя поменялось состояние".

Водят к психологу, но тоже - такой бред. Приходим, а там сказка про Колобка, фильмы, - один из пациентов психиатрической больницы

Вместе с директором Центра психического здоровья и мониторинга наркотиков и алкоголя Сергеем Шумом идем в другие отделения.

В одном из них быстро закрывают двери в палаты, когда видят незваных гостей. Успеваю заметить, что в комнатах по меньшей мере десять пациентов. На вопрос: "Почему пациенты лежат и никуда не выходят?" - персонал отвечает, что больные отдыхают после судебного заседания.

Впоследствии, уже перед выходом из больницы, первым постом с охраной, заходим в комнату свиданий. Там за столом сидит охранник, а рядом двое пациентов общаются с родными.

Геннадий Спивак, бывший пациент Психиатрической больницы со строгим надзором в Днепре, удивляется тому, о чем я рассказываю после своего визита в медучреждение.

В октябре 2014-го мужчина добился через суд, чтобы ему прекратили принудительное лечение. Однако окончательно его выписали из больницы только после вмешательства омбудсмена Валерии Лутковской и прокуратуры. В целом он пробыл там два года.

— Даже если пациент или родственники начинают эту нелегкую борьбу с данной больницей, то это все отражается в первую очередь на самом пациенте и его пребывании там, на отношении персонала, даже в элементарном - будут ли выпускать в туалет там. Малейшая жалоба на какие-то бытовые вопросы или еще что-то, если ты начинаешь как бы более настойчиво добиваться своих требований, то врачи это сразу классифицируют как то, что болезнь начинает прогрессировать, и увеличивают дозировку препаратов.

 

Часть II. Это “залет”

З

а тяжкие и особо тяжкие преступления человек, которого признали невменяемым, в среднем находится в украинском психиатрической больнице со строгим надзором в Днепре около восьми лет. Уже в отделениях с усиленным надзором в областных психиатрических больницах в 12 регионах пациента лечили в среднем около четырех лет.

Впоследствии - в обычном режиме в коммунальных психиатрических больницах по месту жительства или регистрации - еще где-то полтора года. Получается, что в среднем на принудительном лечении за совершенное преступление больной лечится в течение 14 лет.

Правозащитник, председатель правления Экспертного центра по правам человека Юрий Белоусов отмечает, что во время мониторинга психбольницы со строгим надзором шесть лет назад его поразило то, как определяется длительность лечения.

По его словам, основным критерием должна быть динамика изменений состояния пациента, а не приговор за совершенное преступление:

— Если человек совершил убийство, и за это ему предусмотрено наказание в 10 лет, то все - он менее 10 лет в этой больнице не будет. Соответственно, получается так, что ориентация этой больнице с самого начала не на лечение, а просто на содержание там лица, и это очень разительно отличается от зарубежного подхода. Каждые полгода суд продлевает лечение. К нашему приезду судьи даже не смотрели, что и кому они там продлевают - судьям передавали по 50-70 историй болезней и говорили: "Им надо продлить". Судьи автоматически каждые полгода продлевали-продлевали ... Мы там увидели бабушку, которой на тот момент было 82-83 года - во время нашего посещения, - которая без посторонней помощи передвигаться не могла вообще. Но по мнению врачей и суда следует, что это лицо представляет чрезвычайную опасность для окружающих.

“Человек, который совершил убийство, там будет 7-8 лет, несмотря на то, что у него мог быть короткий психоз, и после полгода [он] уже выздоравливал, и, в принципе, его надо было освобождать”, - рассказывает генеральный секретарь международной организации Глобальная инициатива в психиатрии Роберт ван Ворен. Он был среди тех экспертов, которые проверяли специальные психиатрические учреждения в конце 2015 года.

Подтверждает такую практику и бывший пациент психбольницы со строгим надзором в Днепре Геннадий Спивак. О своем преступлении мужчина говорит неохотно - сухо отвечает, что в конце 2011-го ему инкриминировали попытку убийства.

Затем читаю в лентах новостей, что Спивак назвал случай самообороной. Психиатрическая экспертиза определила, что мужчина во время нападения был в сумеречном состоянии сознания, поэтому не мог осознавать значение своих действий.

В документах специалисты написали, что до и после экспертизы психических отклонений у Спивака не обнаружили. Судья направил мужчину в больницу строгого надзора в Днепре. Там ему сразу изменили диагноз.

Фото: Украинский Хельсинский союз по правам человека

— По такой статье, по 115-ой, держали там в районе семи лет. Если бы это была статья №121 - о нанесении тяжких телесных, - то в среднем в этой больнице держали [бы] пять лет, - говорит Спивак.

Спивак стал первым пациентом, кому удалось через суд прекратить принудительное лечение. За два года пребывания там мужчина прошел пять комиссий, после которых специалисты больницы делали отчет для суда о том, нужно ли продолжать принудительное лечение в Днепре.

Геннадий Спивак вспоминает, что обычно при комиссии задавали несколько вопросов, - как пациент себя чувствует и какой у него настроение. Когда больные возвращались в палаты, медсестры давали им бумажку и просили подписать отказ от личного присутствия на суде.

— Были ребята, которые без помощи адвоката проявляли инициативу, что “я хочу поехать в суд”. И им за это поднимали количество препаратов. Вот так, в принципе, и происходило, что все поголовно отказывались от поездок в суд.

Геннадий Спивак изучал законодательство и вместе с матерью запланировал обратиться к адвокату. Именно действия защитника и его присутствие на судебном заседании помогли в октябре 2014-го остановить принудительное лечение:

— Все понимали, что суд уже выигран, поэтому мои вещи все собрали, вывели в коридор, и я практически четыре часа с вещами простоял в коридоре, потому что ожидалось, что меня сейчас уже выведут из этой больницы. После чего ко мне подошла заведующая моего отделения и сказала: "Гена, ничего личного, но тебя сегодня не отпустят, возвращайся в палату", - это был, конечно, такой тяжелый удар. Потом находился [там] еще две недели, при этом мне продолжали давать препараты.

В Психиатрической больнице строгого надзора в Днепре объяснили, что в решении суда сказано "прекратить лечение", а что делать дальше - не указано.

Геннадий Спивак уверен, что в больнице максимально тянули время, и только после вмешательства прокуратуры и уполномоченного Верховной Рады по правам человека его отпустили.

— Под подписку маме “на руки” передали, при этом утверждая, что я опасный, больной человек. Я сразу же встал на учет по месту жительства у психиатра и нарколога, и [они] в течение полугода абсолютно не видели тех диагнозов, которые писали мне в больнице.

Геннадий Спивак уже подал иск в Европейский суд по правам человека, а также добился, чтобы возбудили уголовное дело в отношении главного врача Украинской психиатрической больницы со строгим надзором в Днепре.

Бывший пациент вспоминает, что не так давно в медучреждении было более тысячи пациентов. В маленьких палатах - по 12 человек; душ - раз в неделю (не по очереди, а всем отделением), так, чтобы успеть за 15 минут. Комната для свиданий также выглядела по-другому. В ней было два стола - один для пациентов, другой - для посетителей; между столами расстояние в полтора метра.

Если было много людей, то приходилось кричать друг другу - никакого телефона, содержание писем проверял персонал. Если пациенты жаловались в письмах на условия в больнице, то их вызвали и требовали переписать письмо.

— Если персонал прочитал письмо и увидел, что человек жалуется? - спрашиваю я у Геннадия Спивака.

— Это “залет”.

— Что дальше?

— Дальше? Просто-напросто назначались 30 уколов Аминазина - это в течение 10 дней по три укола в день, дополнительно к тому назначенному лечению, которое уже есть.

Бывший пациент больницы говорит, что многое зависело от коммуникабельности больного и чувства такта. Если удавалось найти общий язык с персоналом, то отношение было лояльным.

— Но у меня на глазах было, когда ночью попросился парень выйти в туалет (парень действительно был болен, для простого человека он внешне выглядел, как большой ребенок), парень сходил в туалет, и, возвращаясь обратно, охранник зажигалкой разогрел ключ от палаты и просто парню к щеке приложил.

— За что?

Фото: Украинский Хельсинский союз по правам человека

— Просто так - у него “плохое настроение” было. И не дай бог такому охраннику сделать замечание или остановить его - это будет “проявление агрессии к персоналу”. Это сугубо индивидуальные моменты были, но такое было.

Геннадий Спивак уверен, что психиатрическая больница строгого надзора нужна, но не в таком виде.

— Давайте не путать данное заведение, в котором происходили правонарушения и беззаконие, и четко разграничим, где место, где происходит это все беззаконие, а где место для лечения и оказания помощи пациентам.

Руководитель комиссии по реорганизации Украинской психиатрической больницы строгого надзора в Днепре Сергей Шум рассказывает, что в сентябре уже половина пациентов написали заявления с просьбой перевести их по месту регистрации или проживания.

По его словам, пока это 12 больниц, в которых будут все три режима мер принудительного характера. На вопрос, созданы ли необходимые условия в этих учреждениях, Шум отвечает, что все зависит от руководителя учреждения:

— Пациенты задают очень правильные вопросы: "Если в законе написано, что это должно быть по месту моего проживания, почему в таком случае только 12 больниц?". Пациенты говорят, например: "Я хочу ехать в Черкассы. Почему я должен ехать в Чернигов, если я хочу ехать в Черкассы?". Мы не можем влиять на местные власти, поэтому Минздрав обратился ко всем регионам и спросил - "скажите, пожалуйста, в какой конкретной больнице вы готовы это сделать?". Мы получили только шесть ответов, что "да, мы хотим, в конкретно нашей больнице были применены принудительные меры медицинского характера". Ну, шесть - это не есть хорошо, но мы не могли сказать, что будет не так. Были утверждены приказом только эти шесть регионов, когда вступили в силу изменения в Закон. То есть, я так понимаю, наши приказы не очень хотят выполнять. Но окей, - саботируете наши приказы? Вот вам Закон. С 10 июня вступил в силу Закон, а проголосовали его еще в ноябре. Когда 10 июня начал действовать этот закон, мы снова обратились к регионам: "Уважаемые коллеги, мы все понимаем, но есть уже закон". И тогда начали говорить - "ну да, мы понимаем, это закон, поэтому предлагаем, что в таком-то учреждении это возможно сделать". На это ответила почти вся Украина, кроме некоторых регионов: Харьков, Ровно, Черновцы, Сумы - они ответили очень длинными письмами, почему нецелесообразно выполнять Закон о психиатрической помощи.

Сергей Шум отметил, что количество больниц может измениться, когда в других медучреждениях создадут необходимые условия. Первых пациентов перевезут в Днепровскую областную психиатрическую больницу. Относительно дальнейшей судьбы самой больницы на Чичерина, 84, пока есть несколько вариантов. Один из них - создание обычного медучреждения для пациентов, отбывающих наказание.

Директор научно-исследовательского института психиатрии МЗ Украины Ирина Пинчук говорит, что реформа судебной психиатрии должна происходить, а больница с суровым надзором в таком виде, каком она есть сейчас, не должна существовать.

Но то, каким образом проводится эта реформа, нарушает права пациентов и медиков, уверяет она. По ее словам, с 2016 года ни одному специалисту ее учреждения не поступало приглашения от профильного министерства принять участие в совещаниях по реформе.

Пинчук утверждает, что все главные врачи избранных психбольницы не были в восторге от новости, что учреждения становятся судебными специализированными учреждениями, но согласились, потому что им пообещали дополнительное государственное финансирование, а также подготовительный период для ремонта зданий, улучшение материально-технической базы и обучение специалистов. Пинчук отмечает:

— Когда [главные врачи] получили приказ мгновенно сегодня они уже такие больницы [специализированные медицинские учреждения, - Ред.], то они действительно готовы к этому и они четко понимают, что нет материально-технической базы, подготовки персонала, не готовы эти больницы сейчас - прямо сегодня - начинать эту работу. Очень много главных врачей говорят так: "Будем ждать, как оно будет, не будем поднимать эту проблему первыми". Они очень боятся, что с ними не будут согласовывать перевод пациентов, и все ждут, что им просто привезут этих пациентов. Они говорят, что понимают - "в один день откроется дверь больницы, и перед дверью будут стоять двое-трое-четверо пациентов, и мы четко понимаем, что условий принимать их у нас нет". Но отказать [не могут] - во-первых, все же есть страх перед руководством, органом управления и страх перед прокуратурой. Они понимают, что прокуратура на следующий день придет проверять, а условий нет.

Фото: Министерство здравоохранения Украины

Начальник Управления надзора за соблюдением законов при исполнении судебных решений Генпрокуратуры Вячеслав Свирец рассказывает:

— У нас есть ответы от всех областей с подписями главных врачей. Например, Винницкая областная психиатрическая больница сообщает, что на сегодняшний [день] содержание данной категории пациентов невозможно из-за неоснащенности больницы. Для переоснащения нужно 48,203 миллиона гривен. Киевская - то же, "нет возможности принять пациентов, нужно около пяти миллионов гривен". Николаевская - "невозможно содержание таких пациентов, нужно около 13 миллионов гривен". В общем, подсчитывая запрашиваемый бюджет, это четверть миллиарда гривен. Ну скажите мне, в условиях дефицита бюджета, кто выделит эти средства? Не выделят. Мало того - уже началось формирование бюджетного запроса, и эти средства не заложены.

Вячеслав Свирец демонстрирует кучу ответов от врачей, что условий нет, потому что нет денег от государства на улучшение условий. Он утверждает, что Украинская психиатрическая больница со строгим надзором в Днепре - единственное подобное учреждение, где все режимные требования выполняют как следует.

Среди пациентов этой больницы, около 500 - это те, кто совершили убийства и покушения, примерно 100 - убили двух или более человек. Начальник Управления надзора за соблюдением законов при исполнении судебных решений Генпрокуратуры также рассказал о побегах пациентов при их переводе в другие медучреждения:

— Фактически мы пытались предотвратить эту ситуацию. Жаль, что к нам не прислушались. Поэтому мы можем проконтролировать законность их развозки. Если это будет происходить по решению суда, мы вынуждены будем принять это как факт. Процесс оборудования этих палат мы не ускорим, мы можем писать [письма] к премьеру и Минздраву, но, как показали эти полгода, эта тема не интересна, и [существует] нежелание прислушиваться к мнению со стороны. Почему было не подготовить сначала базу, в течение 18-19 годов, и потом в нормальном плановом режиме развести этих людей, мне крайне непонятно.

Правозащитник Юрий Белоусов считает, что все решения Министерства здравоохранения просто саботируют:

— Сейчас это так подается, что нас просто хотят напугать - "смотрите, сейчас 600 маньяков выйдут на улицу и будут жрать людей!".

По его словам, больница строгого надзора в Днепре большая, поэтому проконтролировать, обеспечивается ли нормальный лечебный процесс, когда там находится от 600 до 900 пациентов, практически невозможно:

— Это тюремное учреждение с элементами медицины. Поэтому в этом смысле перевода в больницу по регионам, где будет меньшее количество пациентов, создание там безопасных условий как им, так и персоналу - это гораздо проще. При нормальном общении структур, безопасность можно обеспечить.

Однако у международных экспертов остается немало вопросов по реформе судебной психиатрии в Украине и реорганизации Психиатрической больницы строгого надзора в Днепре. Они уверены, что реформу следует делать поэтапно.

Генеральный секретарь международной организации Глобальная инициатива в психиатрии Роберт ван Ворен вспоминает, что было предложено выбрать два региона и создать в них психиатрические учреждения со всеми тремя видами надзора - строгим, усиленным и обычным.

Для пилотного проекта предлагали выбрать психиатрическую больницу в Житомире и еще одну в Полтаве или Хмельницкой области.

— Модель очень проста. Мы в Литве в течение пяти лет реорганизовали всю систему судебно-психиатрической помощи и создали одну больницу в стране (это в Рокишкис), обучали персонал, вели программу оценки риска, полные программы реабилитации и ресоциализации, [которые] готовят к возвращению в общество, дают профессию, - отмечает Роберт ван Ворен.

В начале 2016-го исполняющий обязанности министра здравоохранения Виктор Шафранский согласился на такую программу. Однако через несколько месяцев глава в Минздраве изменился, и сотрудничество прекратилось, утверждает Роберт ван Ворен.

Фото: Украинский Хельсинский союз по правам человека

— Те больницы, которые сейчас будут, не готовы их принимать - они не имеют всех средств безопасности, не получают финансирование [для] подготовки к этому, не обучены, не имеют оценки риска, у них нет никаких реабилитационных программ, там нет программ ресоциализации. Если там будет опасный преступник с психическим заболеванием, я понимаю, как они будут [к нему] относиться: единственное, что они могут делать - это давать такое количество лекарств, что [пациенты] просто [становятся] овощами. И, по-моему, это очень грубое нарушение прав человека. Реформу нужно готовить долго и тщательно, и в первую очередь - персонал, потому что персонал не понимает, что такое судебная психиатрия (и, видимо, Сергей Шум тоже не понимает). Он берет куски из этой информации и говорит, что в этом заведении плохо. Да, конечно, плохо. Конечно, в Днепре очень плохое учреждение. Конечно, нельзя [держать] человека в таком заведении в течение семи-восьми лет. Но чтобы это менять, надо очень тщательно создавать альтернативу, и за это время можно делать очень многое и в Днепре.

 

Часть III. Темное прошлое

Л

етом 2017 года исполняющая обязанности министра здравоохранения Ульяна Супрун сообщила, что в Психиатрической больнице со строгим надзором в Днепре нашли архивные материалы, которые доказывают существование карательной психиатрии во времена Советского Союза.

В архиве, в частности, нашли папки с медицинскими карточками и письмами двух известных диссидентов, к которым она применялась. Речь идет о общественном деятеле и поэте Анатолии Лупиносе и математике и правозащитнике Леониде Плюще. Тогда Ульяна Супрун отметила, что документы опечатаны и вскоре их передадут историкам.

Радио НВ обратилось с официальным запросом в Министерство здравоохранения с вопросами о количестве изъятых медицинских карточек и том, кому их передали.

В Психиатрической больнице со строгим надзором в Днепре меня заверили, что весь архив вывезли из медучреждения. В Минздраве Украины подтвердили, что в конце августа 2017 более 12 000 дел были переданы им. Сейчас их приводят в порядок и проводят экспертизу по ценности изъятых документов.

После завершения работы группы, в состав которой вошли специалисты различных ведомств, эти архивные документы будут переданы на хранение Отраслевому государственному архиву Украинского института национальной памяти. Диссидент и общественный деятель Иосиф Зисельс рассказывает, что видел весь вывезенный архив:

— Когда нашли спецархив в Днепропетровске, конечно, меня это заинтересовало, потому что я в основном занимался этой больницей. Конечно же, я хотел посмотреть этот архив, поработать с ним.

Это были несколько ящиков в опломбированном помещении подвала Министерства здравоохранения. По его словам, в Психиатрической больнице со строгим надзором в Днепре до распада Советского Союза побывало не менее тысячи человек, которых удерживали по политическим мотивам.

Кроме тех, кто открыто критиковал советский строй, в эту категорию, например, попадали и те, кто пытался бежать из страны нелегально. Однако основными пациентами этой больницы были психически больные люди, которые совершили преступления и были признаны невменяемыми, рассказывает Зисельс.

— Министр и ее помощники не знали специфики этого дела, не купировали сразу этот архив, не опечатали, потому что в том шкафу, который они нашли, в той комнате, в которую они попали, были только политические дела - их держали отдельно. Этот шкаф, эту комнату надо было опечатать моментально - и потом думать, что с этим делать. Они этого не сделали. В результате некоторых процессов этот архив был изъят из больницы, его смешали с другими. Просто в Министерство передали весь архив за определенный отрезок времени - там 12 тысяч дел. И ту тысячу, о которой я говорю, вместе с моим коллегой - Александром Подрабинеком - мы пытались посмотреть, но это было уже невозможно. Оно смешано, и теперь надо будет большую работу провести, чтобы сепарировать истории болезней обычных больных от тех, которые "политические".

Личное дело диссидента Леонида Плюща из архива медучреждения
Личное дело диссидента Леонида Плюща из архива медучреждения / Фото: Уляна Супрун via Facebook

Зисельс особенно тщательно собирал информацию о Днепропетровской психбольнице. Он вспоминает, что в начале 70-х на Западе стали появляться материалы о практике использования психиатрии для подавления инакомыслия в Советском Союзе.

Однако получить информацию о тех, кто попал в психбольницы по политическим мотивам, было почти невозможно. Их родственники боялись и стеснялись, поэтому ничего не рассказывали.

Фамилии диссидентов и сведения о тамошних пытках Зисельс получил в основном от тех, кого отпускали из медучреждений. Тогда он работал инженером радиотелецентра и постоянно ездил по Западной Украине. Именно там он и собирал информацию. Впоследствии у него собралась картотека на более чем 80 человек:

— Освободился Петр Луцик из днепропетровской больницы, более 30 лет в заключениях был. Когда он освободился, он просто пришёл ко мне домой и дал много информации. Картотека - на треть с его слов. 

Но впоследствии, во время обысков у него дома, эту картотеку изъяли. Затем исчез и дубликат. Сам Зисельс после этого получил свой первый тюремный срок.

Его приговорили к трем годам тюрьмы за так называемое "распространение заведомо ложных показаний, порочащих советский государственный и общественный строй". Однако даже из СИЗО Зисельсу удалось передать справки о репрессированных с помощью психиатрии.

Правозащитник Роберт ван Ворен считает, что психбольница со строгим надзором в Днепре была одной из худших по отношению к диссидентам. В общем подобных медицинских учреждений в СССР было шестнадцать.

— Сначала их было меньше, но с приходом Юрия Андропова, он развивал программу борьбы с “внутренними диверсиями” и диссидентами, и принял решение, что психиатрия - одна из лучших методик. В середине 70-х количество таких больниц сильно увеличивалось. Самые знаменитые - Днепропетровская СПБ, Казань, Черняховск в Калининградской области, Сычовка и Благовещенская СПБ. По нашим данным, треть диссидентов прошли через психбольницы. Почти все диссиденты, которые были в "психушках", говорили, что это было гораздо хуже, чем в лагерях - “лучше был бы лагерь, чем психушка”. В лагере нет лекарств, нет вокруг душевнобольных пациентов и, кроме этого, есть срок. Если ты получаешь 7+3, ты знаешь, что после 10 лет ты “все”. А когда ты попадешь в “психушку”, там нет срока, это может длиться до конца жизни.

В общем психиатрию как метод борьбы с теми, кто выступает против власти, впервые использовали еще в царской России.

Во времена Николая I сумасшедшим признали российского философа и мыслителя Чаадаева. По словам историка Олега Бажана, когда к власти пришли большевики, они также наказывали с помощью психиатрии.

В частности, по указанию Феликса Дзержинского - на тот момент председателя Всероссийской чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией и саботажем - в психбольницу отправили представительницу Партии левых социалистов-революционеров Марию Спиридонову.

Впоследствии психиатрических больниц становилось все больше, а представители КГБ начали писать докладные, что в таких учреждениях следует содержать еще и тех, кто своими шагами и действиями "посягает на советский строй".

В Украине специальную психиатрическую больницу со строгим надзором открыли в Днепре, где вместе с невменяемыми душевнобольными держали и по политическим мотивам. Историк Олег Бажан говорит:

— Это учреждение было засекреченным, поэтому найти определенную информацию сложно - не видел ни одного отчета для КГБ о ситуации здесь, на территории больницы. Отчеты в ЦК КПУ были, - как ведут себя диссиденты в лагерях, в тюрьмах, как они проводят забастовки, как они себя ведут, как происходит их перевоспитание - это все и указано в том же самом деле Блок [дело против украинских диссидентов, - ред.], которое хранится в фонде 16-го отраслевого архива СБУ. А вот о деятельности этой психиатрической больницы, здесь у нас очень не хватает информации. Цифрами, которыми мы можем оперировать, и то, что, по сути, в архивах, - что с конца 60-х и до начала 70-х было заключено в таких психиатрических больницах около 249 человек в Украине. И карательная психиатрия была направлена не только на отдельных людей, а на целые категории неблагонадежного элемента. Самый яркий пример - это подготовка к Олимпиаде-80: накануне спортивных мероприятий здесь, в Киеве, будут учтены не только воры в законе, проститутки, но и психически больные, склонные к дерзким, по сути, антиобщественным действиям. И когда здесь происходили спортивные игры, то превентивно были заточены, закрыты и изолированы около 320 человек, их удерживали до завершения Олимпиады. Другой статистики мы, к сожалению, найти не можем.

"История болезни" Леонида Плюща из архива медучреждения
"История болезни" Леонида Плюща из архива медучреждения / Фото: Уляна Супрун via Facebook

Карательную психиатрию активно использовали в СССР в конце 60-х и в 70-е годы. Историк Олег Бажан рассказывает, что после 72-го года в Советском союзе начались зачистки оппозиционных сил.

Именно тогда стали отправлять инакомыслящих в психиатрические больницы. Власть хотела показать, что активных и сознательных борцов с советской властью не так уж и много - мол, это единичные случаи с душевнобольными людьми.

Появился даже такой советский "диагноз" - "вялотекущая шизофрения", который обосновал академик Андрей Снежневский. Среди признаков болезни называли ярко выраженную самооценку личности и стремление к чрезмерному реформированию. Бажан объясняет:

— То, что человек борется с ЖЭКом или выражает свое недовольство положением вещей, то это, по сути, подпадало под этот диагноз. Иногда такие диагнозы ставили в странах соцлагеря (например, в Румынии), но это были единичные случаи и не было таких масштабов, как в СССР.

В психиатрической больнице пациенту сразу давали большие дозы нейролептиков, аминазина, трифтазина, галоперидола, вводили серу, а также использовали инсулиновый шок. То есть делали все, чтобы сломать человека и заставить ее отказаться от антисоветских убеждений. Все это пережил 90-летний Юрий Ветохин. Сейчас он живет в Калифорнии.

На его счету - несколько попыток бежать из Советского Союза. За одну из таких попыток, когда он пытался бежать по морю - из Крыма - его осудили и отправили на лечение в Психиатрической больнице со строгим надзором в Днепре. Было это в 1968 году.

Мужчина вспоминает, что, как только он попал в медучреждение, ему сразу начали колоть целый шприц аминазина. От него мужчина чувствовал себя плохо и был на грани потери сознания:

— Но потом мне назначили уколы серы. Сера вызывает очень большую боль - примерно в полдень вкалывают эту серу, к вечеру поднимается очень высокая температура. И сперва очень сильная боль на том месте, где вонзили этот самый шприц, а потом по всему телу. А ночью схватывает сердце. Спать, конечно, ни одной минуты невозможно было - боль страшная. Под утро проблема с санитарами - санитары были осужденными убийцами. Представляете, как они обращались с так называемыми “больными”, которые были отданы им во владение? На следующий день опять делали укол серы, и так было до 12 дней. Вот в соседнем отделении был Григорьев (он “политический”) - так он на восьмом уколе умер, не выдержал. Вроде бы 12 уколов никто не выдерживал. Через день делали укол следующий - больший, чем первый раз. И так мне сделали, кажется, восемь уколов в первый раз. Потом вызвали к Бочковской - заведующей, - и [она] спрашивает: "Ну, как вы? Все ненавидите советскую власть?".

Вроде бы 12 уколов [серы] никто не выдерживал

Еще один бывший пациент спецпсихбольницы в Днепре Александр Шатравка сейчас также живет в США. Он бежал из Советского Союза вместе с группой из четырех человек:

— В больницу попали по своей глупости, мы туда сами стремились. Мы по своей наивности думали, что там держат только полгода и отпускают. Мы видели, что там за убийства держат полгода, так мы думали, что если за это держат полгода, то тем более - за переход границы, за такую маленькую статью. Друзья этим путем не пошли, поэтому одному дали 2,5 года, другому три года, потом они “на химию” вышли, и им легче было намного.

Однако в психбольнице в Днепре все было иначе. По словам Шатравки, за нелегальное пересечение границы там держали не менее пяти лет, а за "клевету на советскую власть" - семь-десять лет. Его брат, с которым он попал в больницу, прошел полный курс инсулиновой терапии:

— Человека привязывают к кровати, колют ему инсулин, и он полностью теряет свое сознание, он может орать, визжать, пищать. Его под этим [препаратом] не бьет никто, потому что знают, что он находится под инсулином. Этот курс длится долго, его два раза в неделю колют, в отдельной палате этих людей содержат. В карательной психиатрии очень многое зависело от человека, - как он себя поведет зависит от того, к какому ты врачу попадешь. Я очень счастливый человек - я принимал очень мало препаратов в Днепропетровской больнице. А в Черняховской больнице я вообще ни одной таблетки не принимал, и мой брат также. А Юрий Ветохин в Днепропетровске пробыл 9 лет, в этой спецбольнице. Он первых трое-пять лет очень доказывал врачам, что он здоровый, поэтому они его жменями кормили лекарствами.

Юрий Ветохин рассказывает, что именно там - в больнице в Днепре - понял, что практически каждого можно сломать. Мужчина видел это собственными глазами. Его самого за сопротивление наказали уколами галоперидола, хотя все знали, что это смертельный препарат.

— Умер на глазах один из пациентов, которого неделю как кололи этим лекарством, и я понял, что у меня такая же участь. Поэтому я решил, что я им напишу то, что они хотят, а потом я все это отыграю. Но я написал, что хотел бежать за границу и этого больше не повторится. Они были очень рады и решили, что наконец-то я сломлен и меня можно наконец-то освободить.

В 1976-м Ветохина выписали из больницы в Днепре. Через три года он все же бежал из Советского Союза. Братьев Шатравок из Психиатрической больницы со строгим надзором в Днепре перевели в другие медучреждения благодаря Леониду Плющу - из-за давления на советскую власть, еле живого диссидента все-таки выписали из больницы в Днепре.

Письма Леониду Плющу, найденные в архиве медучреждения
Письма Леониду Плющу, найденные в архиве медучреждения / Фото: Уляна Супрун via Facebook

По словам Александра Шатравки, об освобождении Плюща ходили слухи, поэтому он рассказал диссиденту о себе и брате. Позже, на Западе, Леонид Плющ назвал фамилии тех, кого удерживали в Психиатрической больнице со строгим надзором за инакомыслие. Среди них была и фамилия братьев Шатравок.

— Плющ уехал зимой из Днепра, а уже к осени всех, кого он назвал, начали раскидывать по разным больницам. Нас с братом из Днепропетровска отправили в Черняховск, кого в Казань, кого в Ташкент. По всему Союзу человек 20-25 раскидали по разным больницам, чтобы [про] Днепропетровскую больницу сказать, что “никого здесь нет”.

Бывшие пациенты Ветохин и Шатравка вспоминают нечеловеческие условия пребывания в психиатрической больнице в Днепре:

— Днепропетровская больница была очень тяжелая, просто очень тяжелая - и санитары, и врачи, и само здание, вообще жуткая была. И, после перевода, Черняховск нам казался с братом просто санаторием каким-то: маленькие палатки на два-четыре человека, цветы стоят на окошке, открыты двери, и ты можешь выходить в туалет, когда хочешь, по коридору ходить, телевизор стоит, и даже магнитофон разрешили купить, представляете? Я в это поверить не мог, - говорит Шатравка.

Переполненность палат, где из-за нехватки места людей клали на доски между двумя кроватями; тухлая тюлька на завтрак, несколько ложек каши и жидкий суп на обед, снова каша и пол чайной ложки творога на ужин; произвол и сильные побои от санитаров - далеко не полный перечень того, что происходило с пациентами психбольницы в Днепропетровске.

— Я бы хотел собственными руками повесить Бочковскую где-нибудь на фонарном столбе. Это я бы хотел. А смотреть больницу - у меня нет такого желания, - говорит Ветохин.

Однако Александр Шатравка еще раз воочию увидел психиатрическую больницу со строгим надзором в Днепре - в 2005-м он приезжал туда с киногруппой. Однако на территорию учреждения его не пропустили.  

Ирина Лопатина / Радио НВ