«Я украинский солдат, и я принял свою смерть». Писатель Артем Чех в колонке для NYT — о самых сложных вопросах во время войны

3 сентября, 21:36
Артем Чех: Я готов попасть в любую горячую точку. Нет страха. Нет немого ужаса, как было в начале (Фото:Artem Cheh/Facebook)

Артем Чех: Я готов попасть в любую горячую точку. Нет страха. Нет немого ужаса, как было в начале (Фото:Artem Cheh/Facebook)

Автор: Артем Чех

В своей колонке для The New York Times украинский писатель Артем Чех, служащий сейчас в ВСУ, отвечает на сложные вопросы, которые поставила перед ним война

Недавно одна из рот нашего батальона вернулась с задания на востоке Украины. Еще месяц назад при встрече эти ребята были улыбчивыми и веселыми. Теперь не разговаривают даже между собой, никогда не снимают бронежилеты и вообще не улыбаются. Их глаза пусты и темны, как сухие колодцы. Эти бойцы потеряли треть личного состава, и один из них сказал, что лучше бы умер, поскольку теперь боится жить.

Видео дня

Раньше я думал, что видел достаточно смертей в своей жизни. Я служил на передовой на Донбассе почти год в 2015—2016-м и был свидетелем многих трагедий. Но в те дни масштаб потерь был совсем другим, по крайней мере, там, где был я. Каждая смерть тщательно фиксировалась, велись расследования, нам были известны имена большинства погибших бойцов, а их портреты публиковались в социальных сетях.

Сейчас же потери, без преувеличения, катастрофические. Мы уже не знаем имен всех, кто погиб: их десятки каждый день. Украинцы постоянно оплакивают тех, кого не стало; на центральных площадях относительно спокойных городов по всей стране стоят ряды закрытых гробов. Закрытые гробы — страшная реальность этой жестокой, кровавой и, казалось бы, бесконечной войны.

И я многих потерял. Друзей, знакомых, людей, с которыми работал, или тех, кого никогда не видел лично, но поддерживал дружеские отношения в социальных сетях. Не все они были профессиональными военными, но многие не могли не взяться за оружие, когда Россия вторглась в Украину.

Я ежедневно встречаю некрологи в Facebook. Вижу знакомые имена и думаю о том, что эти люди должны были продолжать писать отчеты и книги, работать в научных институтах, лечить животных, учить студентов, воспитывать детей, печь хлеб и продавать кондиционеры. Вместо этого они идут на фронт, получают ранения, у них развивается тяжелое посттравматическое стрессовое расстройство, они погибают.

Я принял возможность своей смерти как почти свершившийся факт

Одним из самых больших ударов за последнее время для меня стала смерть журналиста Александра Махова. У него уже был военный опыт, и, зная его бесстрашие и отвагу, я внимательно за ним следил. Проверял его страницу в Facebook и был рад видеть новые посты: значит, жив. Я сосредоточился на его жизни, как маяке в бушующем море. Но потом Александра убили, и все развалилось. Одну за другой я получал новости о гибели тех, кого знал.

И в результате запретил себе верить, что я и те, кого я люблю или ценю, выживут. Это тяжело, но принятие возможности собственной смерти необходимо каждому солдату. Я начал задумываться об этом в 2014 году, когда, еще не держа в руках оружия, чувствовал, что когда-нибудь смогу им владеть — так и получилось. За 10 месяцев, проведенных на передовой под Попасной в Луганской области, я часто думал о смерти. Чувствовал ее тихие шаги и спокойное дыхание рядом со мной. Но что-то подсказывало: нет, не в этот раз.

Хотя кто знает? Сейчас моя служба проходит на северной границе, где я патрулирую часть Чернобыльской зоны отчуждения. Здесь безопаснее, чем на востоке или юге, хотя близость автократичного белорусского лидера и сказывается на психологическом уровне. Задача нашего подразделения — не допустить повторения мартовских событий, когда была оккупирована северная часть Киевской области, и противник обстреливал из артиллерии окраины столицы.

Я готов попасть в любую горячую точку. Нет никакого страха. Нет немого ужаса, как было в начале, когда жена и сын прятались в коридоре нашей киевской квартиры, пытаясь хоть как-то успокоиться или даже уснуть среди мучительного завывания воздушной тревоги и взрывов. Конечно, мне грустно: ведь больше всего на свете я просто хочу быть с женой. Она до сих пор в Киеве с сыном. Я хочу жить с ними, а не умирать где-то на передовой. Но я принял возможность своей смерти как почти свершившийся факт. Переход этого Рубикона успокоил, сделал смелее, сильнее, уравновешеннее. Так должно быть и у тех, кто сознательно идет по пути войны.

Совсем другое дело — гибель мирных жителей, особенно детей. И нет, я не к тому, что жизнь гражданского ценнее жизни военного. Однако куда сложнее быть готовым к смерти обычной украинки, которая мирно шла по жизни и была внезапно убита российской ракетой. Также нельзя быть готовым к жестоким пыткам, братским могилам, изуродованным детям, телам, захороненным во дворах многоквартирных домов, ракетным ударам по жилым кварталам, театрам, музеям, детским садам и больницам.

Как подготовить себя к мысли, что мать двоих детей, месяц прятавшаяся в подвале, медленно умирала у них на глазах? Как принять смерть 6-летней девочки, умершей от обезвоживания под развалинами своего дома? Как реагировать на то, что некоторые люди в стране, как и в оккупированном Мариуполе, вынуждены есть голубей и пить воду из луж, рискуя заразиться холерой?

Цитируя Курта Воннегута — и даже если бы войны не надвигались на нас, как ледники, все равно осталась бы старая добрая смерть. Но встречи со смертью тоже могли быть самыми разными. Мы хотим верить, что нам и нашим близким, современным людям 21 века, больше не придется умирать от средневековых варварских пыток, эпидемий или содержания в концлагерях. Это часть того, за что мы боремся: за право не только на достойную жизнь, но и на достойную смерть.

Давайте, народ Украины, пожелаем себе хорошей смерти — например, в своих постелях, когда придет наш час. А не тогда, когда российские ракеты на рассвете попали в наши дома.

Перевод НВ

Полную версию читайте на The New York Times

Присоединяйтесь к нашему телеграм-каналу Погляди НВ

Показать ещё новости
Радіо НВ
X