Говорить, молчать, говорить снова

31 января, 16:30
4734
Цей матеріал також доступний українською

Стоит говорить. Говорить то, что может стать лекарством. И молчать там, где слова ядовиты

Говорить, молчать, говорить снова – название поэмы Григория Чубая 

"Мосты вместо стен" – совместный проект Украинского ПЕН и Нового Времени, в рамках которого ведущие украинские интеллектуалы – писатели, философы, журналисты и ученые – рассуждают о том, что объединяет украинцев. Все тексты ищите по тегу #мосты вместо стен

Она смеется и плачет одновременно. Я не успокаиваю и не утешаю. И вообще не говорю ни слова. Иногда все слова ничего не стоят. Слова не помогают. Как сейчас. Они просто заполняют тишину.

С таким же успехом мы могли бы молчать, но молчать неудобно, поэтому начинаешь нанизывать слова друг на друга, выстраивать фразы и окутывать ими человеческую боль или человеческое горе.

Я молчу. Она говорит. Плачет и смеется. И немного захлебывается словами.

Мы почти подруги. Потому что у меня такое впечатление, что мы знакомы с самого детства. И я накладываю очертания ее жизни в свою. Они почти совпадают, эти очертания. Родились, учились, брак, детей рожали – почти синхронно. И книги мы читали примерно одни и те же.

У нас много общего. Кроме одного – я живу дома. А она за несколько сотен километров от своего. Я тоже могу уехать из своего дома в любой момент. Но это будет мой собственный выбор. У нее выбора не было. Она бежала из Донецка, оставив там не просто дом и свои вещи. Она там оставила свою жизнь и никак не может от того оправиться.

Теперь у нее другая жизнь. Не лучше и не хуже. Другая. Кардинально. Резко. Неотвратимо.

Мы сидим в кафе, и она говорит. Снова и снова рассказывает «разные мелочи», как называет воспоминания о себе другой. Это называется – до войны.

До войны в саду впервые уродились груши. Такие, как она любит. В первый год урожая было немного. Но груши уродились вкусные, медовые, твердые. Даже спелыми они не превращались в кашу. Следующим летом их должно было быть больше. Из всех фруктов она больше всего любила именно груши. Решила, что для своих друзей организует настоящий праздник урожая – сбор груш. Надо только дождаться следующего лета.

Но следующим летом она бежала из города.

До войны сын привел девушку и сказал, что будут готовиться к свадьбе. Она придумала хорошую и стильную свадьбу на лужайке перед домом. Как в американских фильмах. Они хотели свадьбу летом, чтобы было много цветов и белоснежные шатры над головами.

Но летом она бежала из своего города.

До войны они с мужем составили маршрут своего отдыха на время отпуска. Хотели в Бразилию. Она не могла объяснить, почему именно туда. В голове роились какие-то книжные образы и фестиваль в Рио-де-Жанейро. А еще Дикая Роза из первого сериала о заграничной жизни. Мечталось улететь в Рио, надеть белые штаны и наслаждаться инаковостью жизни. Но вместо Бразилии она оказалась в маленьком украинском городке. С одним чемоданом в руках.

Мы даже еще не начинали говорить друг с другом

И осталась там на шесть долгих недель, ожидая мужа.

До войны она решила, что хватит работать. У них есть бизнес, они напахались еще в 90-х, создавая свое предприятие с нуля. Она меньше им занималась, больше муж. Они так и решили, что она не оставит основную работу, чтобы иметь гарантированный доход, если что. А рисков было полно. Взяли в свое время большой кредит. Чтобы отдавать, экономили на всем. Вытащили. Теперь бизнес налажен. Можно пожить для себя.

Она мечтала открыть небольшое кафе и устраивать литературные вечера и выставки картин. И даже подходящее помещение нашла. И даже авансировала. Вот летом отремонтирует его, украсит, наймет персонал – и будет жить в свое удовольствие.

Но летом она лихорадочно будет считать наличные и посыпать голову пеплом, сожалея, что отдала кучу денег арендодателю и заказала мебель в вожделенное кафе.

До войны все было другим. Понятным и прогнозируемым. Родственники, дети, друзья, соседи, коллеги. Всегда рядом. Всегда готовы помочь и утешить.

А потом она поняла, что им некуда ехать. Все –  родственники, дети, друзья, соседи, коллеги – все были здесь, рядом, в городе, охваченном страхом и бедой.

В первом городке, небольшом и красивом, к ней отнеслись странно. Точнее, к ней относились хорошо до момента, пока она не показывала донецкую регистрацию в паспорте. После этого все квартиры внезапно сдавали другим. Шесть недель она прожила у своей давней подруги, к которой как раз и бежала из Донецка. Она ждала мужа, который пытался спасти имущество. Не спас, если честно. Но хорошо, что вернулся к ней целый и невредимый.

С тех пор она ненавидит этот маленький и аккуратный городок. И сама себе пообещала никогда туда не приезжать.

Потом они с мужем поехали в другой город. Там она была хитрее. Придумала о работе по контракту. Паспорт с пропиской показала в последний момент, когда уже подписывали соглашение об аренде и когда они заплатили за полгода вперед. Хозяин поморщился, но квартиру сдал. Полгода они там и прожили.

А потом поехали в южный город. Где в первую очередь всех интересовали деньги, а не прописка в паспорте. Здесь ей стало легче. Дышать в первую очередь. Потому что до этого она уже решила, что выдохнуть полной грудью не сможет никогда.

Она мне сказала, что хочет рассказать, как жила до войны. Но это будет больно, – попыталась я ее напугать. Потому что мне не хотелось быть той палочкой, которой тычут в раны, зажившие только снаружи.

«Пусть будет больно. Но я должна это кому-то рассказать, потому что воспоминания начали меня душить». Она просыпается среди ночи, открывает настежь окна и смотрит на звезды. Затем пьет воду и пытается заснуть. Или забыться до утра.

«Знаешь, я думала, что уже ничего не помню, – говорит она мне. Но сейчас мне каждую ночь снится мой город. И я слышу аромат роз из своего сада. И груши. Вот ты будешь смеяться, но мне жаль не дома, не норковой шубы, мне больше всего жаль, что там мои груши опадают на траву. И я так и не устроила праздник урожая и свадьбы сыну...»

Дом разграбили. Это она рассказывает уже без эмоций. Подруга наведывалась почти год. Ухаживала. Возилась. Дорожки подметала. Соседи смотрели немного косо, но вопросов не задавали. Потом подруга уехала из Донецка. А через некоторое время соседка послала ей фото разграбленного дома и разбитой мебели. С соседкой, немного ее старше, они знакомы с детства. Когда все началось, соседка притихла. О чем она думала, кого поддерживала, не говорила. Отводила глаза. А потом прислала фото дома – растерзанного и поэтому чужого, далекого. И попросила прощения, не досмотрела.

А она не ответила соседке сразу. Что-то как будто окаменело внутри. Вспоминала, как перестраивали отцовский дом, как отказывали себе во всем. Удивлялась, ну как они могли всю жизнь себе отказывать, и вкладывать сначала в бизнес, затем в новый дом...

Жизнь проходила в том, что работали на будущее. А будущее оказалось другим. Не тем, о котором мечталось...

Впоследствии она напишет соседке. Горькое письмо. Обо всех своих обидах. О молчании. О невмешательстве. О войне. И соседка ей ответит. Напишет, что все понимает. И напишет главные, как окажется, для нее слова: «Я тебя жду. Ты вернешься. Все имеет начало и конец. Я знаю. Я убрала в твоем доме. И окна закрыла, чтобы снег не намело. Не будет так вечно, как есть».

Теперь они иногда, изредка, переписываются. И она научилась читать между строк. И будет казаться, что то, о чем – молчок, таки сказано, потому что она – понимает.

Мы разговариваем, она плачет и смеется одновременно. Говорит, что уже давно не разговаривала о Донецке. В южном городе можно легко спрятаться от этих разговоров. И жить сегодняшним днем. И мечтать о другом.

Например, о возвращении.

***

Я не знаю, каким будет возвращение Донбасса. Я не знаю, куплю ли когда-нибудь билет на ближайший рейс интерсити в Донецк или Луганск. Я не знаю, будут ли пахнуть тамошние розы так, как раньше. До войны.

Но я знаю, что мы бросили Донбасс. Мы праздновали победу на Майдане, а в то время на донецком майдане умирали люди. В буквальном смысле. И было страшно не только прийти на майдан. Но и вернуться оттуда домой. Они шли. И держались вместе. И дрались не на жизнь, а на смерть.

И были другие. Готовые целовать российские танки. Ложиться костьми перед бойцами ВСУ. Защищать «русской мир» и Путина от «бендер» и «укропов».

Эти две параллели, вопреки геометрическим правилам, пересеклись. И заискрило так, что накрыло всю страну. И запылало вокруг. И люди оказались или суперлюдьми, или никакими. И стало страшно по-животному. И жизнь вдруг стала чем-то незначительным и необязательным. Тем, чем можно пренебречь любой момент.

Я лично устала от разговоров на тему: что мы возвращаем – людей или территории. Мы проиграли битву и по людям, и по территории. Пока проиграли. Но это не значит, что мы не будем сражаться.

Мне жаль людей с загаженным мозгом. А его целенаправленно, годами загаживали. Бессовестные политтехнологи разделяли страну и людей – на сорта, на географические зоны, просто на зоны. Придумывали ужасы и небылицы. Страх – такой прекрасный мотиватор, такой удобный вдохновитель гадости!..

И пока не существует иглы, которая может нас сшить. Заштопать так аккуратно, что даже рубчики от швов не будут бросаться в глаза сразу...

И еще я думаю, что страшный геноцид в Руанде так ничему и не научил человечество. До миллиона человек народности тутси были истреблены в 1994 году. А перед этим в соседней стране уничтожали народность гуту. А потом снова тутси. Были суды, большие и пожизненные приговоры суда... На африканской земле живут те, кто убивал своих соседей. И их дети и внуки ходят в одни и те же школы. И говорить об этом очень тяжело. И правильные и политкорректные параграфы в африканских учебниках не помогают...

Мы даже еще не начинали говорить друг с другом. Даже в комфортных и лояльных к нам самим средах. У нас огромное количество непроговоренного, невыговоренного, неуслышанного и непонятого. Мы только учимся всему тому, что надо было бы знать давно и наизусть.

Разговоры всегда обесценивались в социуме. Помните все эти пословицы о том, что «говорить – не мешки носить», «язык без костей», «болтать» и так далее? Социум требовал решительных действий, а не пустых слов. Не разговоров, а дел. Разговоры были. Но не те, что нужно. Действительно, иногда лучше молчать.

В конце концов вместо того, чтобы проводить спасителные разговоры, мы терпели ядовитые слова. И получили решительные действия. Мы получили ненависть. Недоверие. Борьбу. Войну. И перестали различать оппонентов и врагов. Потому что для нас они стали похожими. Одинаковыми.

Не пора ли таки начать говорить?

– Я не вернусь, – говорит мне она, почти моя подруга. – Не вернусь, даже если все там будет хорошо. Не вернусь, даже если там будет идеально. Я не смогу там смотреть людям в глаза. «Там» для меня НЕ СУЩЕСТВУЕТ, понимаешь?!

И я – молчу. Пью свой остывший чай. Под тягучую и печальную музыку в моем красивом южном городе. Где мой дом, есть и я. И есть она – моя почти подруга. Из израненного и очень далекого сейчас Донецка. Куда мы все будем долго и тяжело возвращаться. Длинным и сложным путем.

Потому что другого, более легкого пути, мы пока даже не начали строить.

Но прежде всего – стоит говорить. Говорить то, что может стать лекарством. И молчать там, где слова ядовиты.

Присоединяйтесь к нашему телеграм-каналу Мнения Нового Времени

Стань автором

Если Вы хотите вести свой блог на сайте Новое время, напишите, пожалуйста, письмо по адресу:

nv-opinion@nv.ua

Выбор редакции

Политика

Вчера, 13:26

article_img
Пора снять ручной тормоз. Вакарчук о своей команде, целях в политике и участии в выборах
События

Вчера, 16:07

article_img
План по дестабилизации. Кто ответственен за нападения на украинские религиозные сооружения
Food&Drink

Вчера, 12:18

article_img
Шеф без татуировок и ресторан года в ЮАР. В Париже раздали премии World Restaurant Awards