Сложнейшая книга в истории, власть и культура, топ-3 романа к прочтению — интервью с переводчиком - фото

Сложнейшая книга в истории, власть и культура, топ-3 романа к прочтению — интервью с переводчиком

19 ноября 2020, 10:27

Максим Нестелеев — один из самых влиятельных отечественных переводчиков литературы, открывший Украине таких книжных мэтров, как Томас Пинчон, Доналд Бартелми, Уильям Гэддис, Джозеф Макэлрой. Последнего он даже пригласил в украинскую столицу, где тот прочитал открытую лекцию перед студентами Могилянки.

Сейчас Нестелеев работает над переводом романа Джеймса Джойса Finnegans Wake, который считается самым сложным текстом в истории мировой культуры.

НВ поговорил с переводчиком о качестве преподавания литературы в Украине, отношениях между властью и представителями культуры, скандале вокруг Книгарні Є; стереотипе о том, что «мы стали меньше читать», и многом другом. Публикуем полную текстовую версию интервью, которое станет частью серии разговоров о книгоиздательстве в Украине.

Видео дня

Максим Нестелеев

переводчик художественной литературы, кандидат филологических наук

— Я знаю тебя как человека, который не только круто переводит книги, но и с упоением и любовью о них рассказывает. Также ты являешься преподавателем литературы, и я хочу тебя спросить как преподавателя: существует ли в Украине проблема с преподаванием литературы, по твоему мнению?

— Я думаю, что существует проблема с преподавателями литературы, потому что, на мой взгляд, важнее преподаватель, чем предмет, который он преподает. Если учитель заинтересован в своем предмете, горит им, то он зажжет любого — хоть это будут младшие классы, хоть старшие, хоть студенты.

С преподаванием литературы проблема, на мой взгляд, больше в школе, потому что там — по крайней мере с точки зрения литературоведов, самих писателей — не совсем адекватно составлена программа. Хотелось бы ее обновить, но не в смысле того, чтобы добавить какие-то тексты новых писателей, современных, живых классиков; а чтобы добавить какие-то, возможно, интересные тексты наших классиков: Шевченко, Пантелеймона Кулиша, несколько обновить этот канон.

И тогда, мне кажется, это бы заставило и учителей поработать заново, обновить свои методические разработки, и в целом это бы заинтересовало и школьников, и студентов. Если программа постоянно обновляется, ты находишься в постоянном движении и показываешь, что литература — это не какой-то такой постоянный процесс, а движение, постоянное обновление, изменение, переоценка, это всегда интересно. Поэтому, мне кажется, здесь больше проблема человека, чем самого предмета.


— А кого бы ты добавил в канон?

— Практически всех [писателей из] канона XIX века, мне кажется, мы изучаем. Как правило, остается вне поля зрения харьковская школа романтики — можно ее шире представить. Это поэтические тексты, баллады, довольно читаемые и интересные, и они на уровне тогдашней зарубежной литературы. Это были абсолютно синхронные процессы — наш и западноевропейский романтизм происходили практически одновременно. До этого все стили в Украину поступали несколько с запозданием, а тогда это было синхронно, действительно интересно — явление западноевропейского масштаба.

И можно было бы добавить что-то из поэзии, но, по-моему, тогда возникнет проблема, поэзию в школе трудно преподавать, не всем она нравится даже не о школьниках говорю, а об учителях). Это должен быть учитель, который сам умеет писать поэзию, по крайней мере на каком-то базовом уровне, умеет ею заинтересовать. Не просто банальной «зубрежкой» стихов, как у нас в школе это происходило, когда зубришь стихотворение, и надоедает всем — и учителю, и школьникам по 30 раз [учить] тот же стих. Нет, надо в каких-то других форматах это подавать, и это побудит к своеобразному обновлению.

А относительно другой литературы — 1920-е и 1930-е годы довольно неплохо представлены. XX век я бы и не менял, а XIX век несколько расширил. Возможно, стоит несколько расширить представительство современной украинской литературы в программе — и зарубежной так же, поскольку она фактически заканчивается 80-ми годами XX века. Словно она тогда и умерла в 80-х годах — но она продолжается.

Сейчас, например, мне нравятся призывы включить Гарри Поттера в программу, но, конечно, не все семь томов (ибо кто их прочтет?), а какие-то фрагменты. Здесь можно сыграть на сравнении экранизации с книгой, это всегда детям интересно: сравнить, почему так экранизировано, почему что-то осталось за бортом экранизации.

— Давай поговорим об отношениях государства и сферы культуры и книгоиздательства. В проект бюджета 2021 Минкульт заложил 151 миллион гривен на финансирование Украинского института книги, то есть на распространение украинской книги, повышение ее статуса, имиджа в мире. Как, по твоему мнению, государство должно взаимодействовать с украинскими культурными институтами, с издательствами и т. д.

— Существуют два мнения. Одно гласит, что государство вообще не должно вмешиваться в культуру, надо разогнать Министерство культуры, и пусть литература и культура существуют сами по себе — как, впрочем, во всем мире.

Но, по моему мнению, украинская культура и государство должны сохранять, по крайней мере теперь, тесную связь, так как определенные явления в украинской культуре все же требуют поддержки. Другой момент, что в капиталистическом обществе, конечно, выживает сильнейший — тот, кто интересен. Зритель и читатель всегда голосует рублем.

Поддержать иностранных переводчиков, заинтересовать их украинской литературой и сделать ее популярной и интересной для мира — это очень важно

Возможно, некоторые поддерживаемые государством проекты этнографического направления, которые широким массам уже, наверное, не слишком интересны, нужны как культурные явления. Я считаю, что их надо поддерживать. Но литературу (она мне ближе и понятнее), мне кажется, следует поддерживать только в области переводов, и особенно переводов украинских текстов на иностранные языки, чем как раз Украинский институт книги, насколько я знаю, и занимается. Это наше представительство в мире. Один из важнейших аспектов — поддержать иностранных переводчиков, заинтересовать их украинской литературой и сделать ее популярной и интересной для мира — это очень важно.

Конечно, в украинском контексте еще очень много книг остались непереведенными. Я тоже считаю, что государство могло бы поддержать [издателей] покупкой прав [на перевод] или поддержкой издания. Давно говорят, что важным моментом является то, что государство будет проводить государственные закупки книг, выкупать определенную часть тиража и распределять по библиотекам.

Но тут вроде все в порядке, я абсолютно с этим согласен. Впрочем, другая проблема, что современная библиотека в Украине неинтересна для читателей, такой формат для них уже как-то слишком устарел. Конечно, если это научная библиотека, то без вопросов, ты там работаешь с научными изданиями, периодикой, когда не можешь взять их домой, они редки, полуархивные и т. п.

А вот современная библиотека такого плана, который есть сейчас, постоянно теряет читателей. Она должна превращаться в медиацентры, чтобы были удобные места для чтения, система объединенных компьютеров, какая-то локальная сеть, где можно читать эти источники. Чтобы подростку-читателю хотелось идти в библиотеку не только за книгой, а как в определенный культурный центр.



— А в чем проблема? Государство этого не понимает?

— Я думаю, что это у нас вечная проблема — оторванность интеллигенции от народа: народу надо одно, а интеллигенция до сих пор продолжает жить какими-то [собственными] представлениями о народе, поскольку все больше людей переходят к чтению книг в электронных форматах или просто не покупают книгу, а где-то загружают в интернете пиратским образом.

Соответственно, «зачем идти в библиотеку, если все есть в интернете, бесплатно?» Да, пиратство определенным образом отвлекает нас от библиотек, и, чтобы вернуть туда читателей, сейчас нужно приложить мегаусилия, как по мне. Я не знаю, способны ли на это современные библиотеки. Хотелось бы, чтобы они превратились в современные культурные центры, очаги, но мне трудно сказать, насколько это возможно.

— Давай перейдем к теме чтения в целом: по состоянию на начало 2020 года 57% украинцев сказали, что они почти не читают книг (это данные КМИС). Фраза о том, что люди совсем перестали читать книги, мне кажется немножко забронзовелой: как по мне, так говорили и 20, и 30 лет назад. Скажи, это действительно какая-то острая проблема, существующая всегда, или нам уже стоит отойти от такого дискурса?

— Умберто Эко в интервью, которое он давал еще где-то в 1970-х годах, боролся с мифом о том, что люди, молодежь не читает книги. Эту проблему надо разделить на два вопроса: мы стали меньше читать [вообще] или стали меньше читать книги? Мы стали читать больше, только не в формате книг. Мы читаем блоги, ленту новостей, различные интернетовские комментарии, принимаем в них [обсуждениях в соцсетях, — НВ] активное участие… На самом деле, согласно исследованиям, среднестатистический современный человек читает гораздо больше, чем 10−20 лет назад, только теперь это уже не книга, как мы привыкли, — этот формат «кубического куска совести», как говорил Пастернак, — а другой формат. Все больше людей слушают аудиокниги, это популярно, и мне тоже нравится этот формат. Действительно, это могут быть и электронные книги, которые тоже постоянно растут, появляются удобные форматы.

Я помню, когда не было формата fb2, например, а был только epub, и затем сканировали книги в pdf, djvu — их было не очень удобно читать на электронных носителях. А сейчас удобно читать книгу в электронном формате, и это уже более распространенно [в читательских кругах], дешевеют средства [издательства книг] и т. п.

Писатель должен быть интересным читателю, поскольку он теперь попадает в более серьезную конкуренцию

Как по мне, происходит определенная поляризация общества. Почему, допустим, в XIX веке читали больше? Потому что тогда не было телевидения и интернета, вот и все. Сейчас тот слой [общества], который тогда должен был чем-то заполнить свое свободное время, не читает книги, потому что есть другие развлечения: можно посмотреть сериалы, послушать подкасты, развлечь себя чем-нибудь, и книга просто заняла свой определенный сегмент, это нормальное природное явление.

Книга так же конкурирует за внимание современного человека. Конечно, она его проиграла в чем-то: сейчас больше аудиалов и визуалов, нам нравится слушать и смотреть, а не читать книгу; однако определенный процент преданных фанатов, я думаю, у книги остался.

Проблема еще и в том, что писатель должен быть интересным читателю, поскольку он теперь попадает в более серьезную конкуренцию. Поэтому вопрос, стали ли мы меньше читать… Может, оно и лучше — возможно, останутся только те, кому это действительно нужно.

Когда-то, в 1990-х годах, какого-то ученого спрашивали: почему ваша книга такая дорогая, стоит в три раза больше, чем художественная? А он ответил: «Чтобы ее купил только тот, кому она очень нужна». Вот, наверное, останутся те, кому очень нужны книги, а другие уйдут в другие сегменты, здесь ничего печального нет, это такая правда жизни.


Романы теряют свою воспитательную функцию: мне сейчас сложно представить, что человек садится вечером и читает роман воспитания XIX века, — он листает ленту в Фейсбуке. Это реально серьезная проблема или мы как-то слишком преувеличиваем эту функцию книг?

— Я думаю, что мы преувеличиваем функцию книг. У книги была и остается развлекательная функция — это все же устройство, чтобы, условно говоря, убить время. Конечно, есть научные книги, нон-фикшн (но сейчас он тоже стал частью развлекательный, это не какая-то серьезная научная работа). Действительно, мало людей, которые садятся вечером в какое-то удобное креслице под абажур и читают старые книги. Но я думаю, что остаются и такие…

— Это скорее ритуал.

— Это определенная машина времени: ты садишься и улетаешь в XIX век. Это ритуал, это отдых, можно чай или кофе заварить… Даже не так важна книга, на мой взгляд, а именно «я отгородился от всего мира, спрятался, я в домике». Наверное, в этом есть какая-то привлекательность, потому что сейчас бум на огромные книги по 800−900−1000 страниц. Лет 20−30 назад было даже трудно представить, что в электронную эпоху люди будут читать огромные книги, Игру престолов или последние тома Гарри Поттера, — бедные дети в семь-восемь лет не могут эту книгу поднять.

И это одно из средств эскапизма: мы уходим в этот вымышленный мир, если он искусно сделан. Но опять-таки, [здесь играет роль] конкуренция. Я не считаю проблемой, что меньше людей стали читать, — читают те, для кого это одно из удовольствий. Меня всегда студенты спрашивают, почему им не так [уж и] нравится читать, или прямо говорят: «Я не люблю читать». Для меня это равносильно тому, что, допустим, есть зефир, мармелад и мороженое, и ты говоришь: я мороженое категорически не буду.

Вот если ты не хочешь читать книги, ты будто отказываешься от одного из удовольствий — это просто один из его форматов. Ну не ешь мороженое, нам больше останется, в чем проблема?

— Ты сказал о мастерски созданных романистами мирах. Давай поговорим о действительно элитарной литературе — литературе постмодернизма (по крайней мере она сложная, но ты ее очень любишь и переводишь). Почему она важна для Украины и украинцев?

— Сейчас пора простоты. Я считаю, что все меньше людей любят эту сложность, и литература постмодернизма — это такой последний приют этой сложности. Я действительно занимаюсь этим уже более пяти лет, в издательстве Темпора есть мой проект Американский постмодернизм. Недавно там вышла уже пятая книга — Белоснежка Доналда Бартелми. И выходила моя научно-популярная работа об американском постмодернизме Лабиринты американского постмодернизма, где я как раз пытался осмыслить, зачем нам это нужно.

В Украине постмодернизм и его осмысление до сих пор остаются лакуной: мы до сих пор можем услышать совершенно противоположные мнения относительно того, что такое постмодернизм, зачем он нужен и нужен ли вообще. Но фактически это явление уже сложилось, с ним нельзя бороться, оно уже есть в учебниках. Остается его только осмыслить и, наверное, открыть какую-то новую страницу — допустим, метамодернизм. Мы не знаем, что сейчас происходит, поскольку мы внутри этого процесса, и должно пройти определенное время, чтобы мы могли осмыслить, выйти из этого контекста и увидеть все это.

Как по мне, литература постмодернизма, которой я занимаюсь, [одновременно] и сложная, и несложная, можно ставить градации. Сложный американский автор — это Джозеф МакЭлрой, мы перевели его новейший роман Бомба. А есть авторы проще, читабельнее: допустим, тот же Бартелми, он довольно читабельный, его Белоснежка — веселый, несложный текст. Можно разные градации ставить. По одной из версий, постмодернизм — это стиль, который размывает границу между массовым и элитарным. Взять того же Умберто Эко — у него читаемые тексты, по крайней мере Имя розы. Это, который представляет из себя исторический, и его без проблем можно читать на пляже, как говорил сам Умберто Эко. Это будет интересное чтиво.

Но если взять другой его роман — Маятник Фуко, — то этот ты уже на пляже не почитаешь, понадобятся словари, чтобы разобраться с розенкрейцерами, масонами и тому подобное. Даже в пределах творчества одного автора могут быть тексты ближе к массовой литературе и очень от нее удаленные, ближе к элитарной литературе. Мне лично нравится литература элитарная, сложная, я люблю разгадывать загадки — «заигрался в детство»: в детстве любил играть в загадки, ребусы, а теперь играю в загадки и ребусы американского постмодернизма. Мне интересна литература, от меня кое-чего требующая: определенной подготовки, начитанности, базы. То есть это литература, которую понимаешь не с первого раза…

— То есть это тоже развлечение, как посмотреть какой-то?..

— Такое извращенное развлечение, можно и так сказать. Почему нет? И это тоже способ развлекаясь научиться. Книги имеют и определенный аспект развлечения. Все постмодернистские тексты содержат в основе какой-то маслитовский жанр: детектив, конспирологический роман, роман поисков макгафинов или чего-то такого. То есть их основа всегда развлекательная. Как у Томаса Пинчона: он берет конспирологический роман (кстати, его массовый вариант — это Дэн Браун и его конспирологические романы, он позаимствовал форму у Пинчона) и навешивает различные конспирологические загадки, многослойные, с отсылкой к различным векам, мифологиям, контекстам и тому подобное.

Мне интересно с этим разбираться, и я надеюсь, что когда я сам к этому с таким интересом подхожу, то могу заинтересовать других этой литературой. Конечно, это элитарная, интеллектуальная литература, у нее никогда не будет большого количества читателей. Но мне кажется, что каким-то читателям она нужна, — таким, как я. Когда я перевожу, то представляю идеального читателя — себя. Для себя перевожу.

— Это тоже определенная возможность почувствовать свою причастность к чему-то такому, секретному клубу читателей.

— Конечно, есть что-то в этом.

— Перед тем как перейти к теме перевода, хочу спросить у тебя об очень дискуссионной теме — место русскоязычной литературы в Украине. Недавно был скандал с Книгарня Є, которая заявила, что увеличит долю продаж русскоязычной книги, в частности книг российских издательств [позже в компании сообщили, что пока не будут идти на такой шаг, — НВ]. По твоему мнению, какое место должна занимать русскоязычная книга в Украине? И должна ли занимать какое-то место вообще?

— Что бы мы ни говорили, она все равно будет занимать какое-то место. И человек, который захочет прочитать на русском, все равно найдет способ это сделать. Пиратские сайты никто не закрыл, они работают — то есть было бы желание найти.

Когда ты приходишь в книжный магазин или открываешь сайт какого-то магазина, у тебя есть выбор. Возьмем переводную литературу: у тебя есть та самая книга в русском и в украинском переводах. Предположим, что цена на них плюс-минус одинаковая — какую книгу выберет человек? Это уже зависит от того, какое у него образование; наверное, от того, в каком он регионе или области живет, какое у него окружение. Но это при условии того, когда цена на этот продукт на русском и украинском одинакова — тогда включается другой, дополнительный фактор культуры, контекста и тому подобное.

Если цена разная, включаются экономические факторы: человек купит то, что дешевле; или приобретет на украинском дороже, если он имеет принципиальную позицию. Я помню, что после 2014 года, когда произошел такой бум украиноязычной литературы, переводов, много людей, я помню, на Форуме издателей во Львове и на киевском книжном Арсенале говорили: «Я читаю книгу принципиально только на украинском. Есть украинский перевод такой книги?» Отвечали: «Нет». — «Я подожду, пока будет».

И здесь много различных факторов, предпосылок, так просто это не решишь… Можно решить на государственном уровне, запретив ввоз российской книги. Не знаю, в каком-то сегменте литературы, возможно, это и нужно. У нас уже есть [своя довольно многожанровая] украинская литература, украиноязычная. А с другой стороны, человек, который захочет читать на русском, обязательно найдет способ, скачает что-то из интернета.

— А есть ли смысл издавать в Украине книги на иностранных языках? Например, польский, русский.

— Есть, но тиражи будут невелики. Если так, как ты говоришь, — польском или русском… Если издавать на русском, конечно, люди раскупят, если нет альтернативы украинской и если эта книга будет дешевой. И здесь вопрос довольно сложный, потому что государство должно поддерживать отечественного производителя, наконец, работать на собственную экономику.

И возможно, на каком-то этапе нам нужно, чтобы был сегмент русскоязычной литературы. Я живу в Донецкой области, там много людей читают на русском, это понятно. Меньший процент читает на украинском. Но в городе Славянске, где я живу, есть Книгарня Є и люди активно покупают украиноязычную литературу. Хотя до этого многим казалось, что в Славянске, в Донецкой области после всех этих событий, «кто там будет покупать украинское?» Нет, довольно много людей покупают — не только студенты, которых заставили прочитать, а просто ради удовольствия покупают украиноязычный нон-фикшн, того же Жадана, Андруховича, раскрученные имена.

Сначала популяризация чтения, а затем — популяризация чтения на украинском, если мы хотим поддерживать украинскую экономику

Другой вопрос, что у нас много имен в современной украинской литературе нераскрученные. Люди не знают, что выходили такие романы, у нас есть прекрасные детективы, замечательная украинская фантастика (не переводная, наша), что у нас довольно интересная современная украинская литература, разножанровая, на любой вкус. И это очень важно, здесь уже должен включиться момент промотирования книги: сначала популяризация чтения, а затем — популяризация чтения на украинском, если мы хотим поддерживать украинскую экономику.

— Мне всегда было интересно, как выглядит процесс перевода книги, — можешь кратко рассказать?

— Со стороны выглядит довольно занудно: садится человек за компьютер и сидит там несколько часов. Зависит от книги, ведь они разные. Я в основном работаю с книгами, которые нужно переводить медленно. Это довольно сложная литература, мне постоянно нужно отвлекаться от перевода, искать что-то в Google или по энциклопедиям, не все из которых в интернете.

Но формально, я думаю, все переводчики делают это примерно одинаково: делишь экран компьютера на две половинки — в одной у тебя оригинал (обычно это PDF или кому как удобно), а в другой половине Word, в котором ты печатаешь. В основном да, но конечно, есть нюансы. Когда есть несколько переводчиков, часто они работают над текстом в Google Docs, Google Drive, чтобы делать это онлайн — тоже довольно удобно, чтобы не на компьютере хранился файл, а в интернете.

Но в основном есть еще один важный фактор: сколько у тебя времени на перевод. Когда покупаются права на издание, издатель планирует, когда мы будем его издавать. Но после перевода с книгой еще предстоит поработать редактору, корректору, дизайнеру, потом ее надо напечатать, это тоже занимает время.

Стандартно права на любую книгу покупают на два года, мы должны все рассчитать, чтобы за эти два года успеть ее издать. То есть я не могу сидеть над книгой год тем более больше). Обычно, насколько я знаю, переводчики тратят на перевод, в зависимости от книги, три-четыре месяца. Это ориентировочно.

— Довольно быстро.

— Довольно быстро, но есть различные издания, большие книги, сложные тексты, над которыми надо дольше работать. Насколько я знаю, готовится украинский перевод Дэвида Фостера Уоллеса, его Бесконечной шутки, или Беспрерывной шутки, и его уже переводят более двух лет. Я не знаю, как там с покупкой прав (наверное, продлили ее), но книга большая — ты сам знаешь — более тысячи страниц, и поэтому нужно больше времени. Все зависит от книги, от проекта, от автора.

— Как профессиональный переводчик, как ты считаешь, что важнее сохранить при переводе ритмику текста или структуру предложений?

— Я тебе скажу, что ты не сохранишь ни ритмику, ни структуру предложений — это все разрушается почти сразу. Не удастся сохранить в украинском языке ритмику английского. Можно попробовать сохранить, если это стихотворение, но возникнут проблемы, поскольку это разные языки: один аналитический, другой — синтетический; разная длина слова — в английском она меньше, в украинском больше. В английском языке поэзия не тяготеет к рифмам, а в нашем тяготеет. Это разные системы.

Существуют два стандартных глобальных подхода к переводу: форенизация и доместикация. Условно говоря, ты переводишь, «одомашнивая» текст, украинизируя его, вводя туда «брыли», «макитры» и др. А есть метод форенизации, когда ты очуждаешь текст, оставляешь реалии англоязычной культуры — дюйма, фута, условно говоря. На выходе текст должен быть или украинизированный, ближе к украинской литературе, или удаленный от нее, ближе к литературе западной, чтобы ты чувствовал, что это чужой текст.

И здесь есть два момента: перевод может быть либо точным, либо художественным. Точный — это то, о чем ты спрашивал: сохранить ритмику, структуру. А художественный — читабельнее. И гениальный переводчик должен найти компромисс. То есть текст должен быть и точным, и художественным. Это практически невозможно. Я знаю, что российская школа переводчиков больше тяготеет к художественному переводу — у них все тексты в переводе звучат примерно одинаково (так редакторов научили), они читабельны. За исключением некоторых моментов, когда энтузиасты переводят как [Бесконечная шутка] того же Уоллеса или другие тексты. В украинской традиции все это пестрее и зависит от переводчика, редактора и издательства: порой бывают тексты очень одомашнены, иногда — отчуждены. Мне кажется, у нас интереснее в этом смысле, нет однообразия.

— Переходим к блицу. Можешь назвать топ-3 книги, которые стоит прочитать каждому?

— Однозначно Улисс Джеймса Джойса, желательно в оригинале, чтобы почувствовать весь вкус этой литературы. Также, мне кажется, важно прочитать Марселя Пруста и почувствовать себя интеллектуалом — там семь книг, но можно считать как одну большую на три тысячи страниц. И мне кажется, что стоит прочитать Gravity’s Rainbow Томаса Пинчона, которая в украинском переводе будет Веселкою тяжіння, который, кстати, уже скоро выйдет. Я там был вторым редактором и автором послесловия. Он уже готовится к выходу в издательстве Жупанского, и надеюсь, что в следующем году выйдет. И я считаю, что каждому человеку стоит прочитать Бесконечную шутку Дэвида Фостера Уоллеса. Это будет трудно; думаю, не все дойдут до конца, но это литература, которая многое объяснит современному человеку о современном мире, как по мне.

— Модернизм или постмодернизм? Я спрашиваю, потому что у тебя есть целая монография на тему украинского модернизма, но тяготеешь ты к литературе постмодернизма.

— Я тяготею к хорошей литературе — она и в модернизме, и в постмодернизме. Я бы их не противопоставлял. Существует определенная тенденция: объяснять все явления «пост» как явления «анти». Но на самом деле постмодернизм не является антимодернизмом, это не полные антонимы. Я бы сказал, что на данный момент мне интереснее заниматься постмодернизмами, потому что в разных странах они разные: есть европейский постмодернизм, американский, украинский, русский — они разные, и это интересно.

Мне интересно их сравнивать. Если даже взять творчество Джеймса Джойса, его Улисс — это выразительный модернистский текст, а заканчивает он в 1939 году постмодернистским текстом Finnegans Wake. То есть один автор может уложиться в целую парадигму: он и модернист, и постмодернист, или протопостмодернист. Поэтому я бы не выбирал что-то одно, а все бы себе оставил, с жадностью.

— Какую книгу ты мечтал бы перевести?

— Только одну?

— Да, если бы можно было выбрать только одну, и все.

— Я хочу перевести — и уже перевожу — Finnegans Wake Джеймса Джойса. Это, наверное, самый сложный текст в мировой культуре. Мой вариант перевода названия — Фіннеґанів вікопомин. Штука в том, что я его очень медленно перевожу, учитывая специфику текста, со скоростью одна страница за три дня. Но я постоянно отвлекаюсь на другие проекты, поэтому я не думаю, что это будет быстро…

— Учитывая сложность текста, это впечатляющая скорость, мне кажется.

— Это такой черновой вариант. Проблема в том, что я не знаю, кому это, кроме меня, будет интересно приобрести.

— Это значительный вклад в культуру.

— Когда выйдет, будем надеяться, что так и будет.

Присоединяйтесь к нам в соцсетях Facebook, Telegram и Instagram.

Делитесь материалом




Радіо НВ
X