10 декабря 2016, суббота

Жизнь без вождя. Что, если бы Путин не вернулся, - Александр Баунов

Александр Баунов: Кто долго наблюдает Путина — а мы все и наблюдем — тот знает, что для него нет ничего хуже, чем прогнуться, уступить чужой воле
Фото: slon.ru

Александр Баунов: Кто долго наблюдает Путина — а мы все и наблюдем — тот знает, что для него нет ничего хуже, чем прогнуться, уступить чужой воле

«Для авторитарного режима нежданный уход главы государства — испытание, от которого страна трещат по швам», - пишет главный редактор Carnegie.ru Александр Баунов в своей колонке для Московского центра Карнеги

Кто долго наблюдает Путина — а мы все и наблюдаем — тот знает, что для него нет ничего хуже, чем прогнуться, уступить чужой воле. Он, может, и не собирался надолго исчезать, но заметил, что от него требуют: "Пусть появится, выйдет перед камерами, расскажет нам, куда пропадал",  и передумал появляться: “Это я что, обязан по первому чьему-то желанию предъявлять себя? Объяснять, что делаю и где нахожусь? Не дождетесь”.

Свое незапланированное исчезновение он мог легко перевести в сознательную игру, в укрощение строптивого общественного мнения, демонстрацию несгибаемости. В этике современной российской власти главное ведь не дать слабины, показать, что ты абсолютно самостоятелен, что источник решений внутри, а не снаружи, иначе заподозрят в слабости, перестанут слушаться и уважать, начнут давить и влиять. Поэтому, захотел - исчез, захотел - появился, но не когда вы ждали и требовали. Захотел - посадил Ходорковского, захотел - отпустил, но когда уже никто особо не надеялся и не просил. Наказал “Дождь”, а потом вроде как простил — тоже, когда не ждали.

Та же модель поведения переносится во внешнюю политику, где за границей вызывает большое недоумение. Но и внутри страны в 2011 г. решение удивить всех неожиданным возрващением в президенты прошло совсем не так гладко, как планировалось.

Похожая игра с общественным мнением встречается и в других режимах, где в центре личность правителя. Ислам Каримов несколько раз исчезал надолго, пропускал через страну и мировую прессу волну всевозможных слухов, догадок, предположений о преемниках, а потом появлялся и танцевал на свадьбе, показывая, что бодр и силен, что никак не отменяет реальных проблем ни со здоровьем, ни с передачей власти.

Если управление перехватывают сторонники линии “ни шагу назад, шаг в сторону — расстрел”, страна теряет остатки человеческого облика

Мы как однажды привыкли, что у нас был старый больной президент, а потом его сменил молодой и бодрый, так и пребываем в этой привычке. А с тех пор минуло, ухнуло, пролетело аж 16 лет. Мы позабыли, как это бывает, когда фондовый рынок, голос дикторов и спокойствие границ колеблется вместе с артериальным давлением одного человека. Если российский президент собирается оставаться на своей должности до 2024 года, мы тоже можем оказаться в политической зависимости от медицинских показателей.

Пейзаж тирании

Что будет, если Путин после очередного исчезновения действительно более или менее внезапно покинет свой пост на этой земле? Неожиданный уход главы государства — проблема даже для демократии, где, как нас научили, институты важнее человека. После смерти Кеннеди, торги на американском фондовом рынке пришлось остановить на несколько дней, чтобы избежать паники.

В 2009 г. в демократической по африканским меркам Нигерии умер президент Умару Яр-Адуа, мусульманин, ему на смену пришел вице-президент Гудлак Джонатан, христианин, и страна погрузилась в войну с исламскими экстремистами. В Нигерии принято, что президенты христиане и мусульмане чередуются у власти, и с точки зрения исламистов, президент-мусульманин не досидел свое, а христиане узурпировали власть раньше срока.

Для авторитарного режима нежданный уход лидера — и вовсе испытание, от которого страны трещат по швам. Персонализированные, вождистские режимы – а в такой все больше превращается Россия, особенно после возвращения Путина в 2012 году – иногда стараются размыть это событие во времени: уже умер, а говорят болеет, хуже, лучше, снова хуже, конец. Так было со Сталиным и с корейскими Кимами: корееведы знают, что Ким Чен Ир умер 17 декабря 2011 г. утром, а сообщение о его смерти передали в полдень 19 декабря, спустя двое суток с небольшим. Ким Ир Сен умер в два часа ночи 8 июля 1994 г., сообщение передали в полдень 9 июля, то есть прошло 34 часа. Это впрочем показывает: даже в самых тоталитарных системах с классическим культом личности вождя, факт его ухода не скрывают неделями — не позволяет ни химия, ни политика: правящей бюрократии тоже хочется, чтобы поскорее наступила определенность.

Дальнейшая судьба режима зависит от того, какая часть бюрократии перехватит инициативу. На этот счет есть свежие примеры и результаты недавних краш-тестов.

В любом авторитарном режиме наверху всегда есть консерваторы и относительные реформаторы. Те, кто уверен, что все надо оставить, как есть, и те, кто считает, что мы, конечно, молодцы, придумали замечательную боливарианскую, исламскую, социалистическую революцию, но молодым везде у нас дорога, и наша сила не только в стройках, но и в умении идти в ногу с прогрессом: вы думали, мы сталинисты, замшелые религиозные фанатики, а мы нет.

Как правило, если управление после ухода лидера перехватывают сторонники линии “ни шагу назад, шаг в сторону — расстрел”, страна деградирует, теряет остатки человеческого облика и управляемости, товаров становится меньше, а говорить об этом — опаснее.

Иначе и быть не может. В личных, вождистских диктатурах наверху рядом с национальным лидером редко оказываются сильные и самостоятельные люди. Ландшафт демократии похож на сити с небоскребами конкурирующих компаний. Ландшафт диктатуры — на вавилонскую степь с одиноко возвышающимся зиккуратом — храмом обожествленного царя. Или на пустыни египетской Гизы: одинаково высокими, выше живых могут быть только ушедшие правители.

После революционных побед быстро зачистили пространство вокруг себя Сталин, Мао, Ким Ир Сен. Че Гевара стремительно покинул Кастро, как только тот из партизана стал правителем. Мехди Базарган из любимого премьер-министра лидера революции Хомейни за пару лет превратился в терроризируемого оппозиционера. Окружение Путина с каждым годом все больше напоминает эту самую вавилонскую степь.

Когда уходит лидер, рядом с которым нет никого близкого ему по популярности, а преемником становится кто-то из безликой свиты, трава полевая, режим или смягчается, или вырождается. Это если преемники пытаются сохранить все как стояло, без изменений. Сами они, обычно, обладают еще меньшими способностями к управлению, чем ушедший основатель режима: ведь присутствие рядом с вождем в личных диктатурах — результат своего рода отрицательной селекции.

С другой стороны, народ, который был готов с большим или меньшим энтузиазмом поддерживать и воплощать в жизнь решения популярного вождя, переносить ради него лишения, испытывать перед ним страх, оказывается совершенно не готов с тем же энтузиазмом одобрять и выполнять решения его бледного преемника, тем более сносить ради него трудности. Точно так же воспринимает преемника и бюрократия.

Прямо сейчас мы наблюдаем это в Венесуэле, где Николас Мадуро пытается сохранить режим Чавеса, не обладая ни популярностью, ни харизмой команданте. В результате страна на глазах теряет остатки нормальной жизни. При Чавесе здесь параллельно с революционными мероприятиями все-таки существовала действующая рыночная экономика вместе с фрагментами политических свобод. При преемнике Мадуро все это исчезает.

Далее читайте на сайте Московского центра Карнеги

Комментарии

1000

Правила комментирования
Показать больше комментариев

Последние новости

ТОП-3 блога

Читайте на НВ style

Мы рекомендуем ТОП-10

Подписка на новости
     
Погода
Погода в Киеве

влажность:

давление:

ветер: