27 июня 2017, вторник

Ты пробуешь смерть на вкус, чувствуешь ее запах. Военкор, сменивший окопы на кресло в Ватикане – о войне, страхе и лекарстве от них

Все мы ищем свою войну. Нет, речь не идет об убийстве людей. Мы ищем способ испытать предел своих возможностей - Шон-Патрик Лаветт
Фото: Алексей Коваленко

Все мы ищем свою войну. Нет, речь не идет об убийстве людей. Мы ищем способ испытать предел своих возможностей - Шон-Патрик Лаветт

На войне привыкаешь к чувству, что любой момент может стать для тебя последним, и это ощущение больше никогда не проходит, рассказывает Шон-Патрик Лаветт, главред англоязычной службы Радио Ватикана

Ирландец Шон-Патрик Лаветт – живая иллюстрация "войны и мира": первую часть жизни он военным корреспондентом объездил горячие точки мира, вторую провел в святая святых Европы – Ватикане, бок о бок с Папой Римским.

Дверь кабинета руководителя англоязычной службы Радио Ватикана всегда открыта настежь, а стол завален документами, газетами и журналами. Полки заставлены почетными репортерскими наградами. Кассеты с военными сюжетами спрятаны в ящик и пылятся, задвинутые на антресоли. Записей его военных репортажей, пришедшихся на вторую половину XX века, нет на YouTube и, скорее всего, никогда не будет.

Кажется, что в тот день, когда я раскрою пределы своих возможностей, я закрою глаза и умру. Это будет концом. Смерть – последний из пределов

Его путь в Ватикан пролегал через военную журналистику. Он работал на ведущие мировые СМИ – CNN, BBC, Washington Post – в горячих точках мира того времени – в Ливане, Северной Ирландии, Африки. А потом его жизнь кардинально изменилась.

Свою вторую жизнь бывший военкор провел, работая с матерью Терезой – помогал прокаженным в Калькутте, и Папой Иоанном Павлом ІІ, в поездках с которым Лаветт провел 26 лет.

Сейчас Лаветт руководит англоязычной службой Радио Ватикана и преподает коммуникации в Папском Григорианском университете. В интервью НВ он рассказал, как военный журналист оказался на службе у Папы Римского, почему с войной, как со спиртным, невозможно "завязать", и чем он сам подпитывает в мирной жизни то чувство, когда каждая секунда жизни может оказаться последней. 

- Шон, вы начинали как военный корреспондент. Как вы оказались на Радио Ватикана?

- Я здесь работал еще до того, как стать военным корреспондентом. Потом решил заняться военной журналистикой, но после все равно вернулся. Я не искал работу военкором. Она нашла меня сама. В США открывалась новая телевизионная станция. Они спросили, заинтересован ли я в работе на них. Поехал в Вашингтон, изучил там телевизионное мастерство и уже затем меня отправляли в разные горячие точки. Мне было 23 года. Когда у меня родился сын, я решил, что важнее, чтобы у него был живой отец и бросил карьеру военного корреспондента.

- Откуда в 23 года готовность рисковать жизнью?

- Я не выбирал это. Я был избран. В 23 года не осознаешь до конца последствий своих действий. Ты идеалист и о многом мечтаешь. В таком возрасте ты немного безответственный и живешь моментом, не думая о будущем. Самое главное – ты думаешь, что неуязвим и бессмертен. Думаешь, что случившееся с другими людьми не произойдет с тобой. Выходит, есть и преимущество в том, что в 23 года ты становишься военным корреспондентом: делаешь то, что никакие нормальные люди не будут делать, едешь в такие места, куда они никогда не отправятся.

- Война заставила вас забыть о каких-то юношеских мечтах?

- Нет, но она заставила меня научиться противостоять ночным кошмарам. Это были видения, полные ужаса, боли, страдания и смерти. Вот что военные конфликты сделали со мной.

- Есть вещи, которые сложно помнить, но невозможно забыть. У вас есть такие воспоминания?

- Мне не нравится рассказывать истории о кошмарах войны. У меня их очень много, но я не хочу ни помнить их, ни рассказывать. Такие истории прозвучат сенсационно. Дешевая журналистика часто использует подобные вещи. Это позволяет очень легко продать газету или телевизионную программу.

- Но вы же не могли не показать эти ужасы в своих передачах.

- Нет, я не делал этого. Другой вопрос – как много ты готов показать. Нужно понимать, где проходит черта. Ты показываешь кровь, но не показываешь тело. И ты никогда не показываешь лицо.

- Правда ли, что война демонстрирует человеку предел его возможностей?

- В англо-саксонской журналистике есть фраза: «Ни одного журналиста нельзя назвать состоявшимся, если он не бывал на войне». Есть и другая, которая говорит, что у каждого мужчины должна быть своя война. Вся история человечества – это воины, защитники и агрессоры. Есть что-то внутри нас, что ищет конфликта. Даже регби, футбол и все контактные виды спорта являются выражением борьбы. Все мы ищем свою войну. Нет, речь не идет об убийстве людей. Мы ищем способ испытать предел своих возможностей. Этим война была и для меня. Я испытывал свои возможности: как далеко я могу зайти, как много боли и сложностей я могу перенести. Это как взбираться на гору. Каждый раз, когда ты преодолеваешь вершину, тебе хочется подняться еще выше, на более высокую гору. Ты всегда хочешь испытать себя. Свобода – это ведь не возможность делать все, что хочешь, а понимание собственных пределов.

Что я делал? Я прыгал с парашютом. Поднимался на самолетах и прыгал с высоты 9 тысяч футов. Ты никогда не можешь быть уверен, что парашют раскроется. Это как бросить себя в неизвестность

- В чем ваша личная свобода?

- Поиск предела моих возможностей. Кажется, что в тот день, когда я раскрою пределы всех своих возможностей, я просто закрою глаза и умру. Это будет концом. Смерть – последний из пределов. В этом и заключается очарование войной. Ты не просто видишь смерти людей вокруг себя, а знаешь и чувствуешь вероятность того, что твоя жизнь оборвется в любой момент. Конечно, это возможно и без войны. У тебя может просто случиться сердечный приступ, ты можешь поперхнуться водой. Но войне это другое. Там ты окружен смертью, ты пробуешь ее на вкус, чувствуешь ее запах. Жизнь и смерть сливаются воедино. Ты ощущаешь каждый момент острее.

Я помню, как в Бейруте я был на так называемой серой территории, напичканной минами и оружием и простреливаемой снайперами. Я никогда не чувствовал себя настолько живым, как там. Так бывает только когда ты сталкиваешься со смертью лицом к лицу.

- Это чувство, когда каждая секунда твоей жизни может оказаться последней, можно назвать наркотической зависимостью? Как вы избавлялись от него после пяти лет на войне?

- Никак. Алкоголик никогда полностью не избавится от желания выпить. Если бывший алкоголик выпивает немного спиртного – все начнется заново. Это чувство не проходит бесследно.

Что я делал? Я прыгал с парашютом. Я поднимался на самолетах и прыгал с высоты 9 тысяч футов. Во время прыжка ты находишься в свободном падении целых 3 тысячи футов. В твоей руке гаджет, который показывает, что эта высота преодолена. Тогда ты открываешь парашют. И в этот момент ты никогда не можешь быть уверен, что он раскроется. Вот они – два момента, ради которых я занимался скайдайвингом. Первый – свободное падение в пустоту, когда есть только ты и небо вокруг тебя, а второй – когда раскрываешь парашют и думаешь, сработает механизм на этот раз или ты упадешь. Это как бросить себя в неизвестность, не зная о последствиях.

- В Бейруте вы освещали конфликт с двух сторон, постоянно переходя разделительную "зеленую линию". Вы подсознательно не выделяли для себя какую-то из сторон конфликта как свою?

- Нет. Там была "зеленая линия", разделяющая Бейрут на христиан и мусульман. У меня были две съемочные группы – по обе стороны конфликта. Они не могли пересекать "зеленую линию", поэтому это делал я. Вызов для журналиста в способности увидеть конфликт с обеих сторон.

- А как же в Северной Ирландии? Вы же освещали конфликт там, будучи ирландцем по происхождению.

- Когда я был в Северной Ирландии, то показывал конфликт с точки зрения Северной Ирландии. Потом я ехал в Лондон, разговаривал с людьми в Вестминстере и показывал конфликт уже с позиции Британии.

Когда я был военным корреспондентом, у меня было много времени по вечерам из-за отсутствия электричества и постоянных бомбардировок. Много пили и разговаривали. Говорили о том, что у журналиста, который заслуживает доверия, нет страны, нет религии, нет половой принадлежности. Он должен забыть о любой связи с кем-либо или чем-либо. Тогда журналист будет объективен. Полная объективность невозможна. Это идеал. Мы часто говорим о двух сторонах конфликта, но на самом деле их бывает и двадцать две. Каждый может стать журналистом и лишь немногие – хорошим журналистом.

- Российский военный корреспондент Аркадий Бабченко говорит, что на войне можно познать около ста разновидностей страха. У вас был случай, когда звукотехнику оторвало руку взрывом бомбы. Как вы боролись с собственным страхом?

- Ты никогда не знаешь, что будешь чувствовать в таких обстоятельствах, как поведешь себя в кризисной ситуации. Мы проводим много времени, гадая: «Что бы я чувствовал, попав в автокатастрофу? Что бы я сказал, если бы увидел, как кто-то пытается прыгнуть с крыши здания? Что я почувствую, когда умрет моя мать?». Ты не знаешь этого. Человек – сложное существо. У нас огромный спектр эмоций. Я уверен – разновидностей страха намного больше, чем сотня. Мы часто реагируем самым неожиданным образом. Мы даже не подозреваем, какое можем проявить мужество в тупиковой ситуации. Я слышал истории в Африке о поселениях, которые переживали нападения диких животных. Однажды лев напал на ребенка. И его отец противостоял хищнику. Он прогонял льва, не понимая, что делает. В таких ситуациях мы действуем иррационально.

Таким было и мое поведение в случае со звукотехником. Я не испугался. Помню, что моя реакция была очень практичной. Я думал, как много швов придется наложить, чтобы пришить руку. Думал, сможем ли мы забрать руку с собой в госпиталь. Отреагировал бы я точно так же теперь? Не знаю.

- Это был ваш первый такой сложный случай?

- Настолько кровавый, настолько грязный и настолько отвратительный – да.

- Говорят, побывавшие в боевых действиях люди теряют способность переживать положительные эмоции, а умение любить к ним возвращается годами.

- Это чаще переживают военные. У репортера все зависит от того, как долго он был на войне. Если столько же, сколько военные, тогда, разумеется, да. Но большинство репортеров приезжают и уезжают, они постоянно в движении, поэтому у них поствоенный синдром не такой тяжелый.

- Как вы стали журналистом?

- Я начал карьеру на радио маленьким мальчиком. Мне было 5 лет. Местная радиостанция искала ребенка для записи рекламы. Мой отец был знаком с человеком с радиостанции и рассказал, что у него есть пятилетний сын, которому под силу озвучить рекламу. Так я попал на радио впервые. Я запомнил каждую мелочь, каждую деталь. В анатомии это называют когнитивной памятью. Я помню запах материала для акустики в студии, помню секретаря продюсера, микрофон, до которого я не доставал, даже, когда его наклонили. Я не мог прочесть текст, поэтому рядом стояла женщина, которая произносила слова, а я должен был повторять за ней в микрофон. Текст звучал так: «Я люблю шоколад! Шоколад полезен вам! Ешьте больше шоколада!»  

Этот опыт дал мне понять, что в мире нет ничего другого, чем я хотел бы заниматься. Когда мои друзья увлекались игрушечными пожарными машинками и пистолетиками, у меня были игрушечные микрофоны и магнитофоны. Когда они играли в ковбоев и индейцев или в копов и разбойников, я играл в журналистов и операторов. Я никогда не мечтал стать врачом, священником или полицейским. Все, чего я хотел – это работать на радио. Я работал ведущим радиопрограмм и в школьные, и в студенческие годы.

- Ваши сыновья увлекались тем же?

- Да, потому что я работал с мультиками и озвучивал много разных фильмов. Голоса моих сыновей, к примеру, есть в некоторых кинокартинах Джузеппе Торнаторе.  

- А как бы вы отреагировали, если бы ваш сын захотел стать военным корреспондентом?

- (Смеется). Мои дети смотрели некоторые мои видеозаписи и никогда не хотели стать военными корреспондентами. Поэтому я не беспокоюсь. Но если бы вдруг так случилось, я бы не стал им перечить. Что говорят детям, когда они хотят попробовать себя в чем-либо? Пока ты действуешь ответственно, пока чувствуешь, что это именно то, чего хочешь, то, что тебе необходимо, ты должен это делать».

Помню, когда мои сыновья были маленькими, они любили лазить по высоким стенам. Мальчикам нравятся опасные вещи. Если ребенок говорит: «Папа, я хочу взобраться по вот этой высокой стене», а ты отвечаешь ему: «Нет, нельзя», то понимаешь, что он сделает это, когда ты не будешь видеть. Поэтому ты помогаешь ему взобраться на стену, лезешь вместе с ним и держишь его за руку. И только когда понимаешь, что он способен удержаться сам, что для него это безопасно, ты его отпускаешь. 

Комментарии

1000

Правила комментирования
Показать больше комментариев

Последние новости

ТОП-3 блога

Фото

ВИДЕО

Читайте на НВ style

Крупным планом ТОП-10

Погода
Погода в Киеве

влажность:

давление:

ветер: