11 декабря 2016, воскресенье

Редколлегия. Редакторы НВ рассказали, что они делали до того, как попали в журналистику

комментировать
Редколлегия. Редакторы НВ рассказали, что они делали до того, как попали в журналистику
Редакторы проекта Новое Время рассказывают о том, чем они занимались до того, как попали в журналистику

Немецкие каникулы

 
Будучи студентом, я торговал в Польше и Молдове, а также делал ремонты в Германии. Я хорошо понял, чем в жизни заниматься не хочу и как нужно относиться к своей работе
  

Виталий Сыч, 
главный редактор журнала Новое Время

 
В начале 90‑х в Польше проводилась шоковая терапия в экономике. По сути, это означало, что у поляков на руках были какие‑то деньги, но их экономика не производила почти ничего. У нас же не было денег, наша экономика тоже ничего не производила, но у нас еще оставался доступ к останкам народного хозяйства бывшего СССР. Эти останки мы и пытались полякам продать.

Товар мы возили на легковых автомобилях. Главным препятствием на пути нашего “бизнеса” были украинские таможенники и пограничники. Таможенники были воплощением абсолютной власти — они могли завернуть машину и отправить ее в начало многокилометровой очереди. Машины они проверяли медленно, искали основание для вымогательства взятки. Из-за этого на границе скапливались очереди, в которых порой приходилось стоять по несколько суток.

О душе и туалете в очередях, естественно, никто и не мечтал.

Названия пропускных пунктов проходили, как фронтовые сводки: Мостиска, Рава Русская, Ягодин — куда ехать, где легче проскочить?

Географию Польши и язык приходилось учить на месте. Мы торговали на рынках Варшавы, Кракова, Кельце, Люблина и Ополе. Лучше всего у меня шли постельное белье, бинокли, водка, миксеры, кофемолки, полотенца. Товар у меня уходил быстро, я освоил основы языка.

Иногда мы ездили поездами. Тогда поезд в Берлин и Варшаву шел через белорусский Брест. В одной из поездок после сбора паспортов и проверки документов белорусский пограничник из всего вагона настоятельно попросил на выход меня и еще одного товарища.

— Сыч, на выход! — кричал он. Формальным поводом стала печать старого образца на фотографии моего паспорта. Разобраться в нюансах он предлагал уже на вокзале в ожидании следующего поезда, который должен был прийти через сутки. Я предложил ему подумать еще раз и 10 немецких марок в качестве стимулятора.

— Наконец‑то, а то ты вые…шься,— до сих пор помню, как он мне тогда сказал.

Оказалось, ему не понравилось, как я себя вел при личном досмотре.

Некоторые лишения и дискомфорт меня не пугали. Тем более что награда была приличной: все заработанные злотые мы конвертировали в доллары. За поездку в несколько дней мы могли заработать несколько сотен долларов, немалые по тем временам деньги. Доллары давали пропуск в мир благ западной цивилизации — на огромный рынок Варшавы. Например, я купил там свой первый в жизни видеоплеер фирмы Akai. Он стоил $230.

Затем Польша закончилась, началась Молдова. В Кишинев мы возили на продажу обои. Невзрачный, монотонный советский город без архитектурных изысков. Я таскал тяжелые сумки, в каждой по 20–30 рулонов обоев, и мне казалось, мои руки растянутся до земли, как у гориллы. На кишиневском рынке почему‑то всегда было грязно. Мы месили слякоть и продавали обои за леи — не помню, то ли румынские, то ли молдавские. Я довольно неплохо убеждал покупателей в том, что обои производства Корюковской фабрики — отменного качества и клеятся прекрасно. В жизни я их, конечно, ни разу не клеил.

На четвертом и пятом курсах института я, как будущий преподаватель английского и немецкого языков, должен был пройти практику в школе. Меня определили в 11‑й класс 18‑й школы города Винницы в спальном районе, где я вырос.

Моя преподавательская карьера продлилась 10 минут. Я зашел и объявил стриженным наголо мальчикам и не очень вежливым девочкам, что темой урока будет Канада. Все засмеялись. Было очевидно, что на перемене они курили не только табак. К сожалению, я это быстро определял — сам вырос в том же районе.

Их учительница заходила к ним, как в вольер, и показывала мне мастер-класс с корвалолом в руке. Она кричала: “Встать! Сесть!” Ученики нехотя, но слушались.

Я быстро смекнул, что практику мне лучше пройти в другом месте. И на четыре месяца укатил к своей тете в Берлин. Там она помогла мне найти работу чернорабочего в spielhalle — залах игровых автоматов. Я попал в словацкую бригаду, мы делали ремонты в разных spielhalle в турецком районе Кройцберг.

Мой приятель Грег Сателл говорит, что у каждого в жизни должна быть одна плохая работа

Немецкое руководство быстро определило уровень моей квалификации и поставило мне задачу: преимущественно разрушать. Я демонтировал старые трубы, панели, выносил тонны мусора, валиком красил панели на потолке. Мы начинали в семь утра, работы хватало, с непривычки было физически тяжело: у меня была крепатура на руках и даже пальцах, последние утром разгибались лишь под горячей водой. Иногда я сильно уставал и прятался за выступ в помещении, засыпал и постукивал молотком по какой‑то арматуре, имитируя работу.

Я и трое словаков делали простую работу. На все квалифицированные работы — электрика, столярка и прочее — приезжала бригада немцев. Они меня поразили. У них была какая‑то внутренняя мотивация, за ними не надо было следить. Они работали быстро, много и тяжело. Без присмотра. Я понял, что слово arbeiten не переводится на русский как работать, оно переводится как работать очень тяжело.

Шеф, невысокого роста кучерявый мужчина, был из Мюнхена. Он и его рыжая дочь лет 16 оставили в моей памяти эмоциональный отпечаток. Я выносил тяжелый строительный мусор, шеф невежливо подгонял, его дочь ела мороженое и презрительно смотрела на меня свысока. Мне, вчерашнему советскому подростку, хотелось вырвать это мороженое и восстановить классовую справедливость. Тогда я четко понял, чем не хочу заниматься в жизни.

Физический и эмоциональный дискомфорт компенсировали неплохо — мне платили почти 100 марок в день.

Затем я немного преподавал в Берлине английский детям советских иммигрантов. Брал 15 марок в час. Через несколько месяцев окончил институт с отличием и сразу же переехал в Киев, где снял комнату на улице Саперное поле, недалеко от станции метро Лыбедская.

Мне попалась работа в англоязычной газете Kyiv Post, я случайно стал журналистом. Мне понравилось. Затем стал редактором. В целом бок о бок с американцами я проработал семь лет. В какой‑то момент английский, наверное, стал моим первым языком. Так же, как и с немцами, с американцами я еще раз понял, что такое работать тяжело и каким вообще должно быть отношение к своей работе. Потом я научился печатать по‑русски и десять лет был главным редактором в журнале Корреспондент. А теперь я работаю в проекте Новое Время, которым горжусь.

Мой хороший приятель, американец Грег Сателл, содиректор компании KP Media, которая долгое время издавала журнал Корреспондент, когда‑то чистил бассейны. Он говорил, что у каждого человека в жизни должна быть хотя бы одна плохая работа — чтобы ему было с чем сравнить. У меня такая работа была.

 

Муданьцзян, зеленые шляпы и последний день СССР
 

Как я заработал первые деньги и вернулся не в ту страну, из которой уехал торговать шляпами на рынке
  

Олег Лысенко, 
руководитель проекта nv.ua

олокососы, станете начальниками — и жизнь для вас будет малиной”,— такими словами каждый день в шесть утра напутствовал нас с коллегой, таким же десятилетним пацаном, мой первый начальник. После этого с бутылкой беленькой и нехитрой закусью он удалялся в тень разлапистой ели, где и проводил день. Мы же брали кнуты и до четырех часов караулили стадо коров и овец, которые все время пытались с жарких выпасов сбежать в прохладный лес. Видимо, уральские волки пугали их меньше, чем укусы слепней и оводов.

Так, проработав месяц подпаском — заместителем пастуха — в деревне, где у бабушки была дача, я заработал свои первые деньги — 10 советских рублей.

В следующий раз жизнь показала кузькину мать в конце 80‑х, время тотального дефицита и безденежья. Стипендии катастрофически не хватало, и я нашел выход — мы с другом начали делать ремонты в комнатах зажиточных африканцев и арабов, которые жили в нашем общежитии Института международных отношений на улице Ломоносова в Киеве. 50 рублей, которые мы зарабатывали за выходные, клея обои, были равны стипендии. И можно было целый месяц обедать в ресторанах около желтого корпуса Университета имени Шевченко, где комплексный обед стоил полтора рубля. А еще пару раз поужинать в любимом кооперативном кафе Лаванда на Васильковской — первом ростке зарождающегося капитализма.

Первые настоящие деньги я заработал в 1991 году. Я продавал на рынках в граничащих с российским Дальним Востоком китайских городах Муданьцзян и Суйфэньхэ шляпы, шинели и фотоаппаратуру — то, что стоило дешево в СССР и приносило неплохую прибыль при продаже в Китае. Хотя в Союзе купить все это было непросто — в 1991 году полки магазинов были пусты. Чтобы купить пару сотен шляп, нам с другом пришлось объездить на такси его родную Донецкую область и слетать в мою родную Свердловскую. Причем в Нижнем Тагиле в специальном шляпном магазине продавцы отказались продавать больше десяти шляп в одни руки — несмотря на то, что эти фетровые шляпы никто не покупал.

“Вы наверняка спекулировать будете”,— говорили они.

И вот в декабре 1991 года после десятичасового перелета Киев—Хабаровск мы оказались на пограничной китайской станции. Ночь, холод, снег, китайские пограничники с автоматами, огромные чемоданы и сумки, набитые шляпами. И вот незадача — шляп у нас оказалось больше, чем разрешено к ввозу. Два солдата ведут нас по темному заснеженному перрону к пункту конфискации.

Страх недолго боролся с предпринимательством. Так как пограничники шли впереди, то я просто хватал шляпы из сумки и бросал их на землю, а друг, идущий сзади, подбирал их. Когда в итоге в сумке оказалось всего десять шляп из ста, китайцы попытались сделать круглые глаза. Но не смогли и отпустили нас восвояси. Еще больше не повезло тем, кто привез зеленые шляпы. Оказывается, в Китае их носят только те, кому изменяет жена (их за это называют черепахами), и продать их оказалось невозможно.

Вдобавок выяснилось, что на китайских рынках продавать было нельзя — можно было только менять. Поэтому приходилось в 30‑градусный мороз стоять, держа в обеих руках стопки шляп, и смотреть не только за покупателями, которые норовили стащить пару штук, но и следить, не появилась ли полиция, которая могла все конфисковать. Коммунистическая страна, одним словом.

Прелести добавляли и переезды на заплеванных китайских электричках, где люди спали под лавками, и ночевки в гостиницах с номерами на 30 человек. Чтобы выжить, приходилось усиленно дегустировать ужасную китайскую водку в местных ресторанах. Именно в одном из них 25 декабря 1991 года я и увидел по телевизору, как над Кремлем спускают флаг СССР. Так как сюжет был на китайском, то только по возвращении в Киев я узнал, что это был последний день Советского Союза.

Но все это было не напрасно — в итоге удалось (продав все советские товары и купив китайские, а затем продав их на Республиканском стадионе в Киеве — крупнейшем рынке того времени) заработать почти $1 тыс. чистой прибыли. Учитывая, что средняя зарплата в то время была $ 5–10, это были прекрасные деньги, которые помогли продержаться до того момента, когда через два года я уехал учиться на год в Ниццу.

Работая в конце 90‑х генеральным секретарем Украинского общества финансовых аналитиков и консультантом Мирового банка по развитию интернета в Украине, я мечтал о создании профессионального новостного сайта в стране. И вдруг в газете Kyiv Post я увидел объявление о поиске главного редактора такого сайта, который должен был скоро запуститься. Так я стал первым главредом Корреспондент.net, затем — журнала Корреспондент, газеты 15 минут, а сейчас занимаюсь сайтом nv.ua.

  

Высокий градус жизни
 

Моим первым относительно регулярным заработком в Киеве стали спекуляции водкой. В диких очередях за ней я понял, что борьба за спиртное может быть еще более жестокой, чем борьба за выживание

 

Андрей Смирнов, 
ответственный редактор журнала Новое Время
  

 
В 1991 году я поступил в КПИ, перебрался в столицу, вселился в общежитие. В соседи мне, 17‑летнему романтику из промышленной провинции, достался нетривиальный коллектив, выглядевший как посмертная шутка СССР — азербайджанец и татарин из Казахстана. Оба были старше меня на семь-восемь лет, оба отслужили в советской армии. Оба оказались дружелюбными и ушлыми.

Последнее качество было важным в 1991‑м — капитализм лез из всех щелей: торговали все, везде и всем.

В общежитии роль товара-звезды играл змеиный яд. Все хотели его купить, чтобы перепродать иностранцам: подразумевалось, что, как только найдется яд, они набегут сами. С долларами.

Яд никто не видел вживую. Но о нем говорили так часто, словно его оборот в одной лишь общаге достигал нескольких тонн в месяц.

На втором месте по обороту, если судить по интересу общежитских трейдеров, шел еще один яд — пчелиный, и лишь за ним — лом цветных металлов.

Но смелые и практичные занимались реальным делом — торговали в общаге дефицитными водкой и сигаретами. Объявления типа “Комната 308 — сигареты” вывешивали на доске перед входом в общежитие.

Все участники нашей интернациональной троицы курили, но почти не выпивали. Потому мы логично сконцентрировались на водке.

Ее периодически продавали в обычных магазинах ограниченными партиями, начиная с обеда. Продавали в отделах, отгороженных от остального торгового зала решетками. Крепкие прутья выполняли чисто эстетическую функцию: они позволяли домохозяйкам, пенсионерам и детям, зашедшим за батоном или молоком, безопасно наблюдать за буйством Хаоса, Бодуна и Алчности — трех китов, на которых держался мир водки.

В очередях за водкой стояли только недобитые советскими инженерными зарплатами интеллигенты с дипломами технических вузов. Творческие люди — алкоголики, вышедшие на свободу зэки и спекулянты — перли без очереди, образуя перед окошком выдачи товара тот самый хаос.

Люди орали, дрались, лезли по головам. И в то же время проявляли солидарность. Так как водку выдавали по четыре бутылки на руки, у желающих взять сразу ящик продавец интеллигентно интересовался: “Хрена ты стартуешь? Кто с тобой?” Покупатель рвал рубаху на груди и указывал в толпу: “Вот же они!” И пропитые “они”, видевшие претендента на ящик в первый и, возможно, последний раз в жизни, дружно тянули руки вверх: “Да, вот они мы!”

В общежитии роль товара-звезды играл змеиный яд

Благодаря беспримерной наглости татарской составляющей нашей корпорации мы всегда оказывались внутри, обходя очередь, и примерно за 30–40 минут становились обладателями ящика водки. Пару раз нам везло — выходили на людей, которые имели на руках справки о похоронах и свадьбах: таким выдавали ящик водки на руки без всяких вопросов и официально без очереди. Такса — бутылка.

Водка, которая в магазине стоила около 10 руб., в общаге с легкостью уходила за 12–15. А если за ней приходили студенты-африканцы — идеальные клиенты, появлявшиеся всегда под покровом ночи и бравшие три-пять бутылок за раз,— то маржа увеличивалась до 8–10 руб.

Пуская часть выручки в оборот, чистую прибыль мы тратили на посещение кинотеатров и азербайджанского кафе.

Но долго вкушать эти плоды нам не пришлось. На первом этаже общежития какие‑то деловые люди открыли магазин с сигаретами-жвачкой, а рядом появились ларьки с водкой и всем-всем-всем. Нанятые деловыми людьми крепкие ребята — наверное, отцы нынешних титушек,— ходили по комнатам студентов и зачищали конкурентов.

Так начиналась эра цивилизованного рынка — “стрелки”, Меркурий, савлоховцы и авдышевцы. И так закончилась студенческая анархия.

  

Мои университеты
 

Я реставрировал ржавые ванны, ремонтировал убитые квартиры, травил тараканов и лепил пельмени под присмотром бандитов. Кажется, ничего не упустил? Ах, да, окончил Киевский университет имени Шевченко, Институт журналистики

 

Александр Пасховер,
обозреватель журнала Новое Время

 
Как саркастично заметил мой любимый русский поэт Сергей Есенин: “Если не был бы я поэтом, то, наверно, был мошенник и вор”. Перспективы таких перемен в моей жизни сведены к нулю. Тем не менее в мой дожурналистский период, в 1990‑е, все складывалось с есенинским разнообразием.

Приходилось браться за любую работу вплоть до “заказных убийств”. Заказов было много. Платили за их исполнение сразу же и, как по тем временам, неплохо. Заработанные деньги я вложил в бизнес. Но бизнес этот сгорел.

11 мая 1991 года я женился. Кстати, это значит, что в мае этого года у меня серебряная свадьба. Женился я на студентке консерватории, так что на третий месяц совместной жизни довольно чисто насвистывал фугу Баха.

Как молодому супругу, мне нужно было крепко призадуматься о составлении семейного бюджета. А тут в августе 1991‑го рухнула страна, которую 70 лет именовали СССР. Вместе с ней рухнула экономика. Деньги обесценились.

С первых дней украинской независимости хлеб мне доставался нелегко. Например, я на дому заказчика покрывал эмалью старые ванны. Это было новым делом, в которое меня пригласили мои друзья. И если зарплата моего отца Михаила Пасховера, токаря 5‑го разряда на заводе Торгмаш, была тогда примерно $10 в месяц, то я на одном заказе получал $20. Я также брался за ремонты квартир, крыш, госучреждений. Все шло неплохо, пока к 1994 году я не отравился формальдегидными смолами.

В этот же год у меня родился сын, а через два года — дочка. Между этими двумя счастливыми приобретениями я нашел себе непыльную работу. При санслужбе Шевченковского района города Киева была организована фирма Профилактика. За $50 я покупал у ее директора бутылку свежего безвредного для теплокровных яда и затем давал в прессу объявление: травлю тараканов.

Я был завален заказами на это тараканье убийство. Особенно хороши были заказы на организацию тараканьего мора в ресторанах и кафе. О, если бы клиенты знали, какие по ночам шли тараканьи бои на самых дорогих кухнях столицы!

Как‑то я получил большой заказ на уничтожение тараканов в одном очень запущенном подвале панельной хрущевки. Здесь сильно протекали трубы, но жэковские сантехники боялись сюда спускаться. Подвал буквально шевелился от тараканьих усищ. Тараканов там было тьма. И все размером в мизинец. Я с приятелем не побоялись. Они хрустели у нас под ногами. Короче, мы их травили-травили, травили-травили.

Тогда мы заработали $600 и купили на эти деньги на заводе в Белополье (Сумская область) пельменный аппарат, вознамерившись построить цех по производству полуфабрикатов. Естественно, денег нам на цех не хватило. Пришлось искать партнеров. Партнеры нашлись быстро. Дали и деньги, и “крышу”. Без “крыши” в 1996 году работать было невозможно.

Мы закупили холодильное оборудование, отстроили цех, начали учиться лепить пельмени. Но в один не самый солнечный день у нашей “крыши” сорвало крышу. При странных обстоятельствах погиб 29‑летний бригадир группировки. После похорон его подопечные стали остервенело дерибанить беспризорную империю. Все переругались, и угроза потерять не только бизнес стала достаточно высока. Надо было выбирать: потеря бизнеса или — возможно — жизни. А теперь угадайте, что я выбрал?

Если честно, мне все эти шатания довольно сильно осточертели. Я вспомнил свое армейское прошлое. В 1988–1989 годах я был редактором и писателем еженедельного боевого листка роты охраны на аэродроме Бельбек (Севастополь).

И вот в 1998‑м я совершил марш-бросок в журналистику. Как фрилансер писал статьи в газеты Независимость, Правда Украины, Комсомольская правда, Сегодня и т. д. Поступил в Институт журналистики Киевского университета имени Тараса Шевченко. Стал снимать телепрограммы для Интера. Потом был очень важный этап моей карьеры в новостных передачах — я работал в программе Факты на ICTV, на НТН, Пятом канале. Затем восемь лет в журнале Корреспондент, и вот наконец‑то настало Новое Время.

 

 

Материал опубликован в НВ №17 от 13 мая 2016 года

Комментарии

1000

Правила комментирования
Показать больше комментариев

Последние новости

ТОП-3 блога

Фото

ВИДЕО

Читайте на НВ style

Статьи ТОП-10

Подписка на новости
     
Погода
Погода в Киеве

влажность:

давление:

ветер: