11 декабря 2016, воскресенье

Писатель и журналист Питер Померанцев рассказал об особенностях пропаганды в России

Питер Померанцев: После Майдана в России решили выпустить всех живших внутри бесов
Фото: Петр Ткачишин

Питер Померанцев: После Майдана в России решили выпустить всех живших внутри бесов

Питер Померанцев, британский писатель и журналист, который работал в Москве и имеет полное представление о российской пропагандистской кухне, утверждает, что в новейшей истории все страны начинают войну одинаково — с гнуснейшей лжи
Британец украинского происхождения Питер Померанцев считается одним из ведущих экспертов по российской пропаганде. В 2000‑х он жил в Москве, где работал режиссером и продюсером развлекательных проектов и документальных фильмов на рейтинговом канале ТНТ. Однако пять лет назад принял решение покинуть Россию, отказавшись от здешних перспектив карьерного роста.

С тех пор Померанцев пишет для влиятельных западных изданий вроде New Yorker, The Financial Times и Foreign Policy. А в прошлом году в нью-йоркском издательстве вышла его книга Ничто не правда и все возможно, автор которой подытожил многолетний опыт наблюдений за закулисьем российского телевидения.

В этой книге подробно описана та эволюция, которую прошла Россия в последние десятилетия. Ее героями стали знаковые персонажи — от помощника президента РФ Владислава Суркова до опального олигарха Бориса Березовского.

Книга вызвала резонанс на Западе и уже заинтересовала издателей в Европе и Азии. А ее украинский перевод вышел совсем недавно — этой осенью. Специально чтобы представить книгу украинским читателям, Померанцев приехал во Львов.

Воспользовавшись случаем, НВ встретилось с публицистом, чтобы поговорить с ним о России и ее успехах в пропаганде, чему Померанцев и посвятил свою книгу.


Пять вопросов Питеру Померанцеву:

— Ваше главное достижение?
— Думаю то, что я закончил книгу и не бросил эту затею на полпути. Хотя моя жена шутит, мол, получил катарсис — теперь ищи нормальную работу.

— Ваш самый большой провал?
— Это те фильмы, который я не сумел сделать.

— На чем вы передвигаетесь по городу?
— На метро.

— Какая последняя книга на вас произвела впечатление?
— Думаю, та, которую читаю сейчас. Это книга Сергея Плохия Ворота Европы, первая нормальная история Украины на английском языке.

— Кому бы не подали руки?
— Есть такие политики, не подать руки которым было бы вопросом даже не принципа, а скорее инстинкта. Например, мне очень неприятно быть в одном пространстве с Тони Блэром.


— Каким вы увидели российское телевидение, когда приехали в Москву?

— В 2006‑м я начал работать на канале ТНТ, было весело, канал REN-TV тогда делал хорошие новости. Но уже тогда было странновато работать с Первым каналом. Когда в 2008‑м [на президентский пост] пришел Дмитрий Медведев, все еще была иллюзия того, что демократия возможна.

Я уехал в 2010‑м, потому что мне стало неудобно [работать в этой стране]. Было понятно, что, несмотря на официальный разговор о демократии, в действительности существовало что‑то другое, какой‑то мутант. Тогда как раз шел второй суд по делу Михаила Ходорковского. Все мои русские друзья начали сваливать. Несмотря даже на официальную медведевскую оттепель.

Я работал на аполитичный канал. Поэтому потрясающе, что мне разрешали делать фильмы про акции протестов.

Но в какой‑то момент мне сказали, что социальных фильмов мы больше не делаем. Затем я понял, что если хочу продвигаться как режиссер, то должен работать с Первым каналом. Но я некомфортно чувствовал себя среди этих людей и вернулся домой, туда, где понимал правила игры. Было чувство, что в Москве правил игры я не понимаю.

— В каких российских программах впервые появлялся тот абсурд, который дошел до крайней точки теперь?

— Абсурд всегда был, всегда была конспирология, был телеведущий Михаил Леонтьев, который делал свои передачи о третьей Византии. Но параллельно с этим развивалось нормальное телевидение.

Когда я бывал на Первом канале, все говорили, что их будущее — это [ведущий развлекательных программ Иван] Ургант. Никто не говорил про новости, новости делались не [гендиректором Константином] Эрнстом, этим занимался другой человек. Вслух говорили об идее современной России, которая должна быть частью глобального общества.

Очень сильно все поменялось после протестов на Болотной площади, тогда будто бы пошла какая‑то пена изо рта. Скажем, Леонтьев был злым всегда, но прежде это не пугало. А самое страшное началось после Майдана. Тогда уже решили выпустить всех живших внутри бесов.

Здесь интересен еще другой момент — почему ведущие вроде Дмитрия Киселева нравятся людям? Феномен Урганта или Леонида Парфенова мне понятен. Они вписываются в современную русскую реальность благодаря своему обаянию и легкому цинизму. А вот Киселев — это скорее жанр допроса. Так гэбисты разговаривали с людьми. Я вот думаю, неужели у всех срабатывает коллективное воспоминание о допросах?

У меня есть друг, сын военного, он иногда впадает в эту тональность российских телеведущих, это такая дедовщина, так разговаривали в армии. Видимо, люди у экранов вспоминают свое армейское время, людей, которые их там сломали, у них срабатывает стокгольмский синдром.

— Какие ошибки допускают сегодня украинские СМИ, освещая события на востоке страны?

— Когда во время поездки по югу и востоку Украины я смотрел, как украинские каналы рассказывают о войне, то обнаружил одну особенность, которая является следствием гибридной войны. Войны ведь официально нет, она не декларирована, все это время по 13 самолетов в день совершали рейсы между Москвой и Киевом.

Солдаты могут говорить, что воюют с Россией. Но когда в кадре появляется ведущая, то она начинает сюжет в духе классической пропаганды, мол, наши ребята поехали, их провожали жены, и поехали они на войну. А дальше начинаются какие‑то длинные формулировки, которые эмоционально не цепляют. Длинные фразы не могут вдохновить.

Такая же проблема была у американцев после трагедии 11 сентября, когда началась война с террором. Тогда солдаты в Афганистане или Ираке не понимали, что именно они там делали. Каждый придумывал свой смысл.

Главный момент русской теории информационно-психологической войны в том, что можно начать войну, не декларируя. Это ставит пропагандистов противника в тупик, плохо сказывается на мобилизации. Появляется очень странное чувство, которое я испытал, например, в Одессе или в Харькове, что война есть для одних людей, а для других ее нет. Есть ощущение, что кого‑то это зацепило, стало их жизнью, а для кого‑то осталось чужой проблемой. Нет момента настоящего национального единения. Это странно, но это не вина Украины, это следствие современного способа ведения войны.


МОСКОВСКАЯ САГА: В прошлом году в Нью-Йорке вышла книга Питера Померанцев Ничто не правда и все возможно, в которой он подытожил свой опыт работы на российском телевидении
МОСКОВСКАЯ САГА: В прошлом году в Нью-Йорке вышла книга Питера Померанцева Ничто не правда и все возможно, в которой он подытожил свой опыт работы на российском телевидении


— У вас есть представление о том, что сегодня происходит с сознанием жителей востока Украины?

— Очень не люблю банальности про менталитет, но на востоке страны действительно многие люди мыслят мифически, фольклорно. Там есть что‑то средневековое в сознании, в том смысле что человек будто бы не контролирует происходящее, с ним, как будто что‑то делают какие‑то боги. Это очень заметно, и в России я тоже это встречал. Очень часто встречаю нелогическое, конспирологическое мышление, уходы в мифологические системы.

Впрочем, эта склонность есть везде, на этом строится политика в разных странах мира. В Америке или Англии главная цель политиков — взять язык реальности и исказить его для себя. К примеру, за последние месяцы в Англии были проведены несколько политических кампаний, связанных с выборами и референдумами. Логическая аргументация в их ходе практически не использовалась, речь шла только о страхе. С Россией, конечно, не сравнить, там мы видим все в более радикальной форме. Но ключевое слово везде — безопасность.

— Российско-американский журналист Сергей Лойко, написавший книгу о защите Донецкого аэропорта, называет нынешнюю войну в Донбассе уникальной, так как для нее не было никаких оснований и никогда прежде войну не начинали журналисты. Вы согласны с коллегой?

— Думаю, да. Дело в том, что всегда была пропаганда и ложь. Распятые мальчики по версии российского телевидения ничем не отличаются от тех мифов, которые распространяли британцы накануне Первой мировой войны. Они рассказывали, будто немцы едят бельгийских детей.

Когда американцы начинали первую иракскую войну, был сделан сюжет про кувейтских младенцев, которых якобы убивали в роддомах иракские солдаты. Но тогда все же существовала правда в том, что реально была Германия, которая пыталась завоевать Брюссель, был Саддам Хусейн, к которому можно было приклеивать разные ярлыки.

Здесь повода действительно не было. Не было плохого Правого сектора, не было геноцида. Кажется, что русские посмотрели фильм Хвост виляет собакой, по сюжету которого политтехнологи придумывают военный конфликт, чтобы спасти рейтинг американского президента, и решили, мол, давайте попробуем. [Президенту РФ Владимиру] Путину совершенно не нужна была война, ему нужно было кино про войну. Восточная Украина сыграла роль массовки.

— Упомянутый выше Лойко уверен, что выход в России его книги про Донецкий аэропорт может стать катализатором изменений в обществе. Вы тоже думаете, что книга может что‑то поменять?

— Есть много теорий о том, почему рухнул СССР. Я все‑таки считаю, что большую роль сыграл латвийский документализм 1980‑х вроде резонансной работы Легко ли быть молодым?. Благодаря этому фильму и подобным ему советское общество в первый раз посмотрело на себя со стороны. Поэтому так важно, чтобы началась документалистика в России, причем массовая.

Проблема постсоветских стран заключается в том, что они не в состоянии смириться с реальностью. Причиной тому может быть травма сталинизма, голодомора или развала Советского Союза.

Я считаю, что документальные книги и фильмы все‑таки могут спровоцировать изменения. Это потрясающе, что в России практически не существует жанра нон-фикшен. Если в Англии ты заходишь в книжный магазин, то там целые полки заняты такими книгами, это главный жанр по большому счету. А в России романы пишут, но историю почти что нет. Я имею в виду публичную историю, не академическую. Это очень плохой знак для общества.

Отец английской документалистики Джон Грирсон видел этот жанр как один из главных локомотивов демократии. Неслучайно больше всего нон-фикшена пишут самые сильные демократии.

Материал опубликован в НВ №42 от 13 ноября 2015 года

Комментарии

1000

Правила комментирования
Показать больше комментариев

Последние новости

ТОП-3 блога

Фото

ВИДЕО

Читайте на НВ style

Статьи ТОП-10

Подписка на новости
     
Погода
Погода в Киеве

влажность:

давление:

ветер: