1 октября 2016, суббота

"Не киборг" Зоран - о донецком аэропорте, пушечном мясе и всеобщей мобилизации

Фото: Сергей Лойко
Доброволец, чей образ с тысяч билбордов призывает украинских мужчин "мобілізуватися" - о том, как брали Саур-Могилу, сдавали ДАП и что делали во время перемирий вместо того, чтоб подвозить боекомплект

26 января Минобороны запустило рекламную кампанию, цель которой – мотивировать новобранцев к службе в рамках четвертой волны мобилизации. По всей стране на улицах установили билборды с фотографиями "киборгов" – их образы стали одним из самых ярких воплощений героизма.

НВ пообщалось с одним из них – старшим лейтенантом запаса Максимом Музыкой, с позывным "Зоран", которого Минобороны представило как одного из защитников ДАПа.


Максим Музыка на билбордах Минобороны
Максим Музыка на билборде Минобороны


Зоран называет себя "не киборгом": боевых действиях непосредственно в донецком аэропорту он не принимал, хотя провел там четыре дня в качестве волонтера. Находясь там, Музыка публиковал в facebook свои заметки "Из жизни киборгов".

"Из жизни киборгов #5. Тут холодно. Холодно, шо звездец. Холодно и сыро. Бетонный пол и стальные конструкции излучают только холод. <…>. Мы действительно похожи на фашистов. На фашистов под Сталинградом зимой. Замотаны в ткани любых цветов и камуфляжи всех стран мира. <…>. Бронежилет не снимается никогда - в нём банально теплее. Греет нас только чёрный чай заваренный на туристическом примусе. Кофе - страшный дефицит. "За цю ніч страшенно скучив за жінкою.. Ні, не трах*тись хочу.. Просто згадав яка ж вона в мене тепла" - бормочет скукожившийся "киборг". И все понимающе кивают с лёгкой усмешкой. Каждый вспоминает тепло своей женщины".

На всю страну Музыку "прославил" объектив известного фотографа Сергея Лойко – он поймал лицо "не киборга" там, в ДАП.



На сегодняшний день старший лейтенант Музыка мобилизован как офицер запаса, он проходит подготовку в "учебке" и готовится к отправке в роту глубинной разведки 130-го отдельного разведывательного батальона.

Сами "киборги", которых, как и его, запечатлела камера фотографа в те дни в аэропорту, со скепсисом относятся к роли агитаторов за мобилизацию, рассказывает Музыка НВ.

- Минобороны запустило рекламу с киборгами. Отобрали шесть фотографий из аэропорта, а мы там как раз были, и одна из фотографий – моя, - рассказывает он. - Я там в камуфляже, в каске, арафатке.

Я – за перемирие, если мы в это время копаем рвы, строим доты, подвозим боекомплекты, новые люди приходят. А перемирие, во время которых люди бухают, а во избежание стрельбы у них забирают боекомплекты – это не перемирие

Один из киборгов, с которым я тогда был в аэропорту, Андрей, позывной "Рахман", был ранен, и находился в терминале до конца, в данный момент он в госпитале. Недавно я поехал его проведать, и Минобороны попросило взять у него письменное разрешение на рекламу. А потом в качестве волонтера я поехал на фронт – мы заезжали в Счастье, Станицу-Луганскую.

Там – стандартные обстрелы. В одни дни – больше, в другие - меньше. Ребята шутили: гумконвой пришел – разгружают, значит завтра будут "насыпать".

Нас обстреливали Градами, минометами – мы отвечали. Ребята абсолютно спокойно к этому относятся. С юмором. Уже привыкли.

Но когда смотришь – там работает миномет, а тут ходят мирные жители с ребенком в коляске – это какой-то сюрреализм. Мирные жители тоже привыкли: там могут обстрелять, тут может прилететь, многие ночуют в подвалах. Это – жизнь в условиях войны.

- Спокойное отношение к войне – защитная реакция?

- Человек гораздо крепче, чем мы думаем. Его природа – адаптация. Украина – не та страна, которая не воюет. Мы находимся на перекрестке, на плодородной равнине, которая открыта со всех сторон. Мы все – прирожденные воины, поэтому люди привыкают к войне – это в крови, в генетике.

- Поэтому к мобилизации вы относитесь положительно?

- Если ты можешь позволить себе не защищать свою страну, если не видишь для нее угрозы… Я для себя выбрал изначально – сначала, в августе, воевал как доброволец. Потом случайно попал в аэропорт, по сути, как сопровождающий журналистов. Но мы были снаружи, были готовы воевать – не пришлось. Когда после этого мне говорят, что я – "киборг", я отвечаю, что не имею к этому никакого отношения.

Да, я был там четыре дня в терминале, три дня – в Песках, но "киборгом" я не являюсь. По сравнению с теми ребятами, которые были там много раз, я не имею никакого права назвать себя "киборгом". Поэтому, когда я смотрю на эту рекламу, – мне не совсем приятно. Это незаслуженно.

- Почему для рекламы выбрали именно вас?

- Просто как образ, не более того. Мне позвонили из Минобороны, когда искали людей на фотографиях. Многих они не нашли, поэтому, когда в итоге отобрали шесть фотографий, взяли и мою – проще всего было связаться. В отличии от ребят, которые выходили на боевые задания и воевали, я был доступен. Для остальных ребят было очень тяжело психологически согласиться – мне пришлось их уговаривать. Один сдачи терминала звонил и просил забрать свое разрешение – а плакаты с ним уже были напечатаны. Его уговорило Минобороны.

- Почему ребята отказывались?

- Они не хотят, чтобы их показывали как героев. Герои – это те, кто были там до самого конца. Так они считают. Всем до единого, кто есть на этих плакатах – неприятно там быть. Они не считают, что достойны этого. Потому что выжили. Они говорят себе: "Мои друзья погибли, а я выжил". Их гложет чувство вины. Они задают себе вопрос: "Почему я должен смотреть в глаза их женам и матерям, которые безмолвно спрашивают в ответ: "Почему ты выжил, а не мой сын, мой муж?".

Почему они бухают, когда возвращаются домой? Не только потому, что они видели смерть. А потому что видели смерть своих товарищей. Это тяжелее, чем убивать или находиться в условиях опасности. Тяжело оставаться в живых.

Но при всех недостатках организации процесса Министерством обороны – в любом случае нужна мобилизация. Нужно учить людей воевать. Разве плохо для страны, что 200 тысяч человек научатся воевать? Станут сильнее? Поймут, в какой глубокой ж*пе оказалась наша страна? Почувствуют это на своей шкуре?

- А вы не думаете, что люди, которые пойдут воевать не по собственному желанию будут просто неэффективны?

- Они будут вынуждены [стать эффективными]. На фронте видишь разных людей. Там нет паладинов с белыми крыльями. Там – обычные люди, уставшие, замученные. Много сельских людей, простых работяг, которые защищают свою Родину. Большинство из них хотят домой, они очень устали. Идейных добровольцев не так уж и много. Это больше о добровольческих подразделениях – Правый сектор, Айдар, Донбасс, Азов. Но и в ВСУ много ребят-добровольцев.

- Как вы попали на войну?

- До июля я был волонтером. После всех волонтерских поездок решил, что надо идти самому, но в военкомате сказали: в списках мобилизации вас нет, и я пошел добровольцем.

Хотел пойти в "Айдар", но меня отговорили – сказали "лучше туда не иди, там – махновщина". При Главном управлении разведки создавалась разведрота из добровольцев, и я по наивности пошел туда. Звучало красиво. Я представлял, что нас будут обучать... Но романтика развеялась очень быстро. На третий день после первого же полигона, когда я еще не успел пристреляться, нас посадили в вертолет и отправили на Саур-Могилу. Нашего полковника, Гордейчука Игоря Владимировича, назначили командующим операцией. Он сказал нам: "Кто хочет – тот со мной". Ну а что ему ответить? "Нет, я боюсь"? Два дня побыли при штабе, на третий – уже шли на штурм. Не хватало людей, многие подразделения отказывались идти, было тяжело собрать штурмовую группу после нескольких неудачных штурмов. Даже третий полк спецназа отказался идти на последний штурм – сказали, что не готовы и не могут терять своих людей ради того, чтобы штурмовать укрепленные доты под огнем артиллерии.

- Какие вы понесли потери?

- Откровенно – не такие большие, как писала пресса. Теряли по два - три человека в день, десятки были ранены. Во Вторую Мировую, когда брали Саур-Могилу, погибло 27 тысяч человек. Думаю, сейчас ее брали, как и аэропорт – ради символического значения. Только аэропорт – удерживали как символ, а Саур-Могилу – изначально брали как символ. Потому что невозможно удержать гору, высоту, которая обстреливается с территории России. Технику не поставишь – ее сразу же сожгут артиллерией, а люди могут прятаться в норах и условно удерживать позиции, потому что так сказал начальник Генштаба.

- Но ведь именно это и называется "пушечное мясо".

- Да. Пушки. Мясо. Мы. Ты патриот – ты идешь. Ты уже пришел туда воевать. Нет штурмовой группы – ладно. Фразу полковника запомню до конца моих дней: "Шо вы тут третесь уже третий день? Завтра – на штурм. Спецназ отказывается идти. Вы пойдете".

На штурм пошла еще часть 51-ой бригады, часть 25-ой, десантники, взвод огнеметчиков 72-ой бригады, мы – отдельная разведрота. 3-й полк спецназа участвовал в штурмах до этого, но на этот, решающий, они не пошли. Но я их понимаю – они не хотели рисковать жизнями обученных профессионалов, штурмовиков. И они тоже правильно говорили, что бежать на пулеметные доты под артиллерией нет смысла.

Но последний штурм удался – нам удалось взять эту гору, две ночи мы ее удерживали. Нас никто не штурмовал, минометы крыли – но это такое, к этому тоже быстро привыкаешь. Я уехал в Киев за волонтерской помощью, а ребят через час после этого отправили на оборону Саур-Могилы. Они ее удерживали под огнем противника. А сдали уже тогда, когда в радиусе 30 км не было никого из наших и никто не мог их уже нормально прикрыть. 

После этого у меня полностью пропало желание оформляться. Неоформленный человек выгоден всем. С одной стороны, я в любой момент могу поехать домой. С другой – я не являюсь единицей в официальных списках, и если меня убили – это мои личные проблемы. Я не пойду в отчет Лысенко или Селезнева, никто не скажет, что погибло столько-то. Они же не говорят о добровольцах. Люди есть – людей нет.

- Как вы попали в аэропорт?

- Поехал с другом, добровольцем Азова – он был журналистом, и ему заказали репортаж. Мы попали туда одновременно с Сергеем Лойко, фотокорреспондентом, на кадрах которого потом и оказались. В октябре, два дня пробыли в Песках – добивались, чтобы нас впустили в аэропорт, нас впустили и там мы пробыли четверо суток. Получилось, что на фотографиях мы были вместе с "киборгами", так мы и стали известны как "киборги". Но я всегда буду подчеркивать: я там не воевал, не был защитником аэропорта.

В тот момент, когда мы были там - там заведовал комбат Майк из 79-ой бригады и артиллерия отрабатывала так, что нам не приходилось вступать в бой. Мы приехали, нам сказали, что мы – в резервной группе, если будет много раненых – помогайте доку.

В то время опасность была только в том, что в терминал проникали одиночные диверсанты. И тогда еще было перемирие. А у нас перемирие – это как? Сепаратисты накапливают оружие, из России идут гумконвои с техникой. Перемирие. Мы не можем по ним бить, а они укрепляются. А нашим, чтобы не нарушались условия перемирия, не подвозится даже боекомплект. И в тот момент, когда на тебя начинают переть, оказывается, что у тебя нет боекомплекта, техника не отремонтирована.

Я – за перемирие, но давайте решим, что мы делаем в это время. Копаем рвы противотанковые, строим доты, проводим инженерную подготовку, подвозим боекомплекты, готовим технику, техника меняется, новые люди приходят – тогда смысл перемирия понятен. А перемирие, во время которых люди бухают, а во избежание стрельбы у них забирают боекомплекты – это не перемирие.

- Почему мы сдали аэропорт?

- Ситуация многослойная. Основные потери у нас шли на взлетке. Во избежание потерь техники была договоренность: мы не подвозим боекомплект – они не обстреливают. И когда боекомплекта не хватало, ребят штурмовали уже в самом терминале.

Второй момент – аэропорт чисто физически не мог выдержать долговременной осады. Там просто нечего было держать: куски металлоконструкций с ошметками гипсокартона, негде было укрепиться. Чтобы удержать, нужно было или укрепить его (завезти бетонных блоков, мешков с песком) или сделать его тыловым объектом, отодвинуть от него фронт. Сделать пытались последнее. Но сыграло три фактора: погода (густой туман в день операции), радиоэлектронная борьба (сепаратисты использовали средства для подавления сигнала, связи между машинами не было) и третий момент – из десяти машин только две дошли до нужной точки. В Минобороны это пытались оправдать тем, что сыграл психологический фактор: машины не ломались, а в момент боя испугались бойцы.

До сих пор непонятна ситуация с заминированием. То ли наши в момент защиты залезли снизу, заложили и взорвали взрывчатку, что привело к тому, что ребята просто провалились вниз, в подвал. То ли (не знаю, правда ли это) сепаратисты попросили забрать тела из подвала, среди которых были кадыровцы, и когда забирали – заминировали его.

В тот момент, когда взорвали терминал, ребята, которые были способны передвигаться, – отошли от терминала метров на 700, закрепились, а те, которых не смогли достать – остались под завалами. Ребята слышали, что там расстреливали, добивали раненых. Когда была возможность добраться до завала, под ним нашли живого человека, который находился там восемь дней.

Мы не понимаем, за что мы воюем. Эта война – странная для всех: для бойцов, для волонтеров, журналистов, наблюдателей, иностранцев. Я бы хотел увидеть Украину в той территории, в которой она была год назад. Но какой ценой? Как помирить людей, которых из-за пропаганды разодрали на враждующие лагеря? История примиряет. Сегодня мы жмем руки немцам. Мы жали руки русским. Мы просим у немцев оружие, чтобы воевать с русскими. Вся эта война – сплошной сюрреализм.

  

Комментарии

1000

Правила комментирования
Показать больше комментариев

Последние новости

ТОП-3 блога

Фото

ВИДЕО

Читайте на НВ style

Статьи ТОП-10

Подписка на новости
     
Погода
Погода в Киеве

влажность:

давление:

ветер: