18 января 2017, среда

Как роман Хемингуэя По ком звонит колокол превратился в культовую книгу советской интеллигенции

комментировать
Как роман Хемингуэя По ком звонит колокол превратился в культовую книгу советской интеллигенции
DR
Роман Эрнеста Хемингуэя По ком звонит колокол, написанный 75 лет назад, в СССР на два десятилетия запретили, а когда табу сняли, он превратился в культовую книгу советской интеллигенции, а его автор — в законодателя стиля шестидесятников

Киевская больница для высокопоставленных госчиновников в Феофании, 2007 год. Стены кабинета заведующего отделением пульмонологии сплошь увешаны фотографиями, на которых доктор жмет руки президентам Украины, спикерам Верховной рады и прочим узнаваемым политикам. Только одно фото выбивается из общего ряда — это портрет Эрнеста Хемингуэя. Тот самый, на котором знаменитый американский писатель снят уже седым в поношенном вязаном свитере.

В 1960–70‑х такой портрет стоял на книжных полках советской интеллигенции, его даже продавали в газетных киосках. Студенты, считавшие себя интеллектуалами, порой слабо знакомые с произведениями Хемингуэя, носили свитера, как у писателя на портрете.

Он, к тому времени уже добровольно ушедший из жизни, вряд ли поверил бы в такую славу в самой большой стране мира. Ведь при жизни отношение к нему в СССР было подобно маятнику — от известности в 1930‑х до тотального запрета до конца 1960‑х. А о том, печатать ли русский перевод его главного романа По ком звонит колокол, долгие 27 лет дискутировали в самых высоких кабинетах.

Ветчина и яйца

Друзья рано стали называть его по сокращенной фамилии — Хэм. Это было созвучно со словом ветчина, еда настоящих мачо, всегда готовых к приключениям. К ним будущий писатель стремился еще со школьной скамьи. Наперекор родителям он не захотел поступать в университет и стал криминальным репортером в газетах Канзас-Сити. В 18 лет записался добровольцем-шофером в миссию Красного креста и отправился в Италию, на один из фронтов Первой мировой войны.


Многие представители советской интеллигенции стали подражать Эрнесту Хемингуэю в одежде с появлением его портретов в книжных магазинах
Многие представители советской интеллигенции стали подражать Эрнесту Хемингуэю в одежде с появлением его портретов в книжных магазинах


Работа в тылу вскоре наскучила, и Хемингуэй напросился

возить продукты на передовую. В июле 1918‑го, спасая раненого итальянского снайпера, он попал под обстрел австрийских минометов. В госпитале из него вынули 26 осколков и зашили 200 ран. Вместо раздробленной коленной чашечки врачи поставили алюминиевый протез.

После этого он напишет: “Отправляясь на войну, ты думаешь, что убьют кого угодно, только не тебя. Лишь у смертельно раненого эта иллюзия пропадает”.

Казалось, пролитой крови хватало, чтобы начать тихую мирную жизнь. Но уже тогда у Хэма оформился жизненный принцип, который он позже сформулирует так: “Если вы перестали делать какие‑то вещи просто для удовольствия, считайте, что вы больше не живете”.

Хотя он и перенес тяжелое ранение, дома ему не сиделось. Хемингуэй уехал в Канаду, где устроился репортером в газету Toronto Star. А поскольку он давно мечтал пожить в Париже, напросился поехать туда постоянным корреспондентом. За гонорар, по‑видимому, не торговался. О квартире, которую он снял, написал так: “Не было горячей воды и канализации. Зато из окна открывался хороший вид. На полу лежал хороший пружинный матрац, служивший нам удобной постелью”.


Во время Гражданской войны в Испании Хэм был дружен с советским журналистом Михаилом Кольцовым (на фото слева), которого по доносу французского коммуниста Андре Марти расстреляли в 1940 году
Во время Гражданской войны в Испании Хэм был дружен с советским журналистом Михаилом Кольцовым (на фото слева), которого по доносу французского коммуниста Андре Марти расстреляли в 1940 году


Нам — это Хемингуэю и его молодой жене. Их у писателя будет четыре, и это только законных. “На свете так много женщин, с которыми можно переспать, и так мало, с которыми можно поговорить”,— напишет Хэм. Где‑то между вторым и третьим его браком друзья стали называть его уже Ham-and-eggs — ветчина и яйца.

Первые русские шаги

В апреле 1922 года редакция послала Хемингуэя на конференцию в итальянскую Геную. На ней присутствовала делегация СССР. О большевиках тогда говорили разное — от восхищений до проклятий. Там американец познакомился с наркомом иностранных дел СССР Максимом Литвиновым и в разговоре обронил, что готов увидеть новую страну своими глазами. Тот пообещал посодействовать и свое слово сдержал: Хемингуэй вскоре получил визу.

Впрочем, поездка не состоялась, однако в Союзе уже присматривались к Хемингуэю, и в 1928 году “буревестник революции” Максим Горький хорошо отозвался о рассказах американца: мол, в них хорошо раскрыта его излюбленная тема бродяг.

Тогда Хэма начинают издавать на русском. Однако московским идеологам он кажется недостаточно пролетарским, а его герои, по их мнению, не слишком страдают от классовой угнетенности. Поэтому Иван Кашкин, который в сталинские времена курировал цех литературных переводчиков, в первых рецензиях на советские издания Хемингуэя “предусмотрительно” писал, что этот писатель — “джентльмен с трещиной” и у него “узкий, ограниченный, обособленный, малый мирок”.


Советский танк во время битвы за Гвадалахару, 1937 год. Вместе с военными СССР прислал в Испанию агентов НКВД, которые выслеживали и уничтожали сторонников Льва Троцкого
Советский танк во время битвы за Гвадалахару, 1937 год. Вместе с военными СССР прислал в Испанию агентов НКВД, которые выслеживали и уничтожали сторонников Льва Троцкого


Хемингуэй не обижался. Более того, в ответ на статью Кашкина Эрнест Хемингуэй — трагедия мастерства он напишет: “Приятно, когда есть человек, который понимает, о чем ты пишешь. Только это мне и надо. Каким я при этом кажусь, не имеет значения”.

Странные союзники

В середине 1930‑х журнал Иностранная литература провел опрос среди читателей, попросив назвать лучших современных авторов зарубежья. На первом месте оказался Хемингуэй. После этого кремлевский взгляд на его произведения стал еще более внимательным. Особенно после выхода его романа По ком звонит колокол в 1940 году, где он писал о Гражданской войне в Испании 1936–39‑х годов.

Сюжет романа развивается на фоне драматических событий, когда демократическое республиканское правительство Народный фронт дало вооруженный отпор фашистам, которые к тому времени пришли к власти во многих европейских странах. Организации и партии нацистского толка тогда существовали даже в США и Канаде. Поэтому к испанскому конфликту было приковано внимание всего мира. Несколько стран открыто или непрямо поддержали враждующие стороны: Германия, Италия и Португалия — фашистов, Франция, Мексика и СССР — республиканцев. А в отряды последних массово отправлялись добровольцы из Европы и Америки.


Хемингуэй (в центре) на съемках документального фильма Земля Испании, в котором он выступил сценаристом
Хемингуэй (в центре) на съемках документального фильма Земля Испании, в котором он выступил сценаристом


В стороне не остался и Хемингуэй. Хотя он и отправился в Испанию как сценарист съемочной группы фильма Земля Испании, в силу своих убеждений и характера он не раз брался в этой поездке за оружие.

Ситуация только усугубилась, когда в войну вмешался Советский Союз. В феврале 1937‑го Хэм напишет критику Гарри Силвестру: “В России у власти нечистая компания, впрочем, мне не по душе всякое такое правительство”.

Уже тогда многие западные интеллектуалы и Хемингуэй в их числе не видели большой разницы между сталинизмом и фашизмом. Вот диалог между персонажами Колокола: “Ты коммунист? — Нет, я давно антифашист.— С каких пор? — С тех пор как понял, что такое фашизм.— А давно это? — Уже лет десять”.

Когда в романе американец объясняет испанцам суть недавней аграрной реформы в США, кто‑то у него спрашивает: “Значит, у вас в стране коммунизм?” Тот отвечает: “Нет. У нас республика”. Подобные пассажи выглядели пощечиной сталинизму.

Тогда, кроме военных специалистов, танков и самолетов, в Испанию хлынули сотрудники НКВД. Только на так называемые спецоперации Главного разведуправления Кремль выделил 1,91 млн советских рублей и $190 тыс. В то время, когда война набирала обороты, русские агенты выслеживали и беспощадно уничтожали идейных оппонентов. Среди многих был убит ученый-филолог Хосе Роблес.

Всего этого Хемингуэй не мог знать в подробностях. Однако в своем романе описал, как представители Коминтерна вершили быстрый суд над заподозренными в нелояльности к интернационалистам.

Роман ждали во всем мире и особенно в Кремле. Его сразу перевели на европейские языки, и первым свою рецензию на Колокол Сталину представил французский коммунист Андре Марти, который помогал советским агентам в Испании. Он горячо убеждал советского вождя, что роман напрочь лжив и издавать его в Союзе нельзя. Сталин все‑таки велел сделать перевод и прочитал его сам. Ходили слухи, что он отреагировал на прочитанное так: “Интересно. Печатать нельзя”.

В России у власти нечистая компания, впрочем, мне не по душе всякое такое правительство, - Эрнест Хемингуэй о своем отношении к политическому режиму в СССР, 1937 год

Однако машинописных копий перевода было несколько, затем их скопировали еще — в таком виде роман передавала из рук в руки тогдашняя интеллигенция. Пожалуй, это был первый случай самиздата в Союзе.

Казалось, сталинское табу на роман Хемингуэя будет снято с приходом к власти Никиты Хрущева в 1956 году. Но сложилось иначе: в 1958‑м американец заступился в прессе за своего русского коллегу Бориса Пастернака, получившего за свой “антисоветский” роман Доктор Живаго Нобелевскую премию — Пастернака по этому случаю нещадно травили в СССР.

Тогда Хемингуэй заявил: “Каждый день думаю о Пастернаке. Я подарю ему дом и сделаю все, чтобы облегчить его привыкание к жизни на Западе”.

После этого планы издания собрания сочинений Хемингуэя в СССР в 1959 году рухнули. Центральный комитет компартии в 1960‑м дважды обсуждал вопрос о его приезде в Союз и о публикации Колокола в литературных журналах — об этом просило руководство Союза писателей. Но в обоих случаях в резолюциях заседаний ЦК значилось: “Считаем преждевременным”. И почему‑то с грифом “Секретно”.

Хотя к тому времени Хемингуэю это было уже неважно. Он болел, сильно обострились гипертония и диабет, сопровождавшиеся сильной депрессией. В клинике Майо, которая теперь считается самой успешной в США, по методике психиатрического лечения тех лет ему прописали несколько сеансов электрошока. Это уничтожило его полностью, он даже частично утратил память. Утром 4 июля 1961‑го писатель застрелился на крыльце своего дома в Кетчуме.

Поколение Хэма

Даже в период запрета Хемингуэя советские литераторы каким‑то образом умудрялись читать его. Писатель Юрий Трифонов учился в Литинституте сразу после войны. Он вспоминал, как ректор Федор Гладков, классик соцреализма, ругал студентов: “Я вам покажу, как подражать этому пресловутому Хемингуэю!”


Так Мэри Уэлш, четвертая жена писателя, отвечала на нарекания, что она не контролирует пристрастие Хэма к алкоголю
"Я жена, а не полицейский". Так Мэри Уэлш, четвертая жена писателя, отвечала на нарекания, что она не контролирует пристрастия Хэма к алкоголю


Впрочем, мало кому в Союзе удавалось подражать ему по‑настоящему. Ведь для этого нужно было следовать рецепту Хэма: “Писать на самом деле очень просто. Ты просто садишься перед пишущей машинкой и начинаешь истекать кровью”.

Колокол издали лишь в 1965 году, но ограниченным тиражом, и продавали “для ознакомления” под расписку партийному руководству и "правильным" членам Союза писателей. В 1968 году роман и многие неопубликованные ранее в СССР сочинения Хемингуэя уже стали доступны широкому читателю. И он был к ним готов. В интеллигентских кругах зачитывались его книгами, выпущенными самиздатом, об их авторе ходили легенды. Из библиотек давно были украдены его ранее изданные книги.

Как раз тогда многие стали носить растянутые свитера, как на том знаменитом портрете, который таинственным образом появился в Союзе и с оглядкой копировался фотографами-самоучками. Этот свитер стал своего рода протестом чиновничьему пиджаку и гламурным стилягам, уже считавшимся пустышками.

Все наперебой цитировали Хемингуэя: “Лучшие люди на Земле умеют чувствовать красоту, имеют смелость рисковать и силы говорить правду”. Эта и другие его максимы сформировали мировоззрение целого поколения, которое принято называть шестидесятниками.

Тогда же появилась мода на альпинизм и турпоходы вместо стремления попасть на море.

“Фото Хемингуэя ставили на шкаф как символ нескомпрометированных ценностей,— объясняет феномен "хэмомании" Дмитрий Быков, российский литературовед и автор популярных проектов Гражданин поэт и Гражданин хороший.— Этот писатель поучаствовал во всех самых грязных катаклизмах своего века и отовсюду вышел чист, да еще и с первоклассными текстами”.

Материал опубликован в НВ №37 от 9 октября 2015 года

Комментарии

1000

Правила комментирования
Показать больше комментариев

Последние новости

ТОП-3 блога

Фото

ВИДЕО

Читайте на НВ style

Статьи ТОП-10

Подписка на новости
     
Погода
Погода в Киеве

влажность:

давление:

ветер: