4 декабря 2016, воскресенье

История одного отца. Как Глава УКУ стал авторитетом нации - спецпроект НВ

Гудзяк не думает о роли собственной личности в истории, а делает то, на что его направил Всевышний
Фото: Юрий Дячишин

Гудзяк не думает о роли собственной личности в истории, а делает то, на что его направил Всевышний

НВ публикует рейтинг людей, чьи поступки и слова вызывают безоговорочное уважение и поддержку соотечественников. Четвертый в нем — президент УКУ отец Борис Гудзяк. Он рассказывает, почему из американского детства у него была одна дорога — в украинскую зрелость

Гражданин США, сын украинских эмигрантов, грекокатолический священник. А еще — полиглот, выпускник Гарварда, ученый. И основатель одного из самых передовых и быстро развивающихся университетов Украины — Украинского католического университета (УКУ). Все вышесказанное объединяет в себе президент УКУ Борис Гудзяк.

Трудно понять, в какой из сфер — образовательной или религиозной — его авторитет выше. Но сам Гудзяк не думает о роли собственной личности в истории, а делает то, на что его направил Всевышний.

ЧИТАЙТЕ ТАКЖЕ: 

В предопределенность он верит уже хотя бы потому, что сам стал священником вопреки обстоятельствам, но благодаря молитве своей матери.

О ней, американском детстве, Риме, первом визите в советскую Украину и нынешних страхах за историческую родину Гудзяк размышлял в компании НВ.

Жертва Небесной сотни заставила нас отойти от пресловутого “моя хата з краю”

Мои родители родом со Львовщины. Оба — 1926 года рождения. Представьте себе детей низшего среднего класса, родители которых не имели высшего образования. Дед мамы выращивал свиней и торговал ими, а отец был кузнецом. Их дом — две комнатки и кухня, не уверен, что 50 квадратных метров общей площадью,— номер 35, он до сих пор стоит на улице Шевченко в Золочеве. До войны она называлась Глинянской, а номер дома был 33.

Детство мамы было счастливым благодаря большой любви родителей и их взаимоуважению. Младшая из ее сестер до сих пор живет в Нью-Йорке, а старшая в январе 1945‑го погибла в [находясь в рядах] УПА.

Своих дочерей дед отдавал учиться в частную украинскую школу, а не государственную польскую. Тогда вообще был своего рода подъем украинского самосознания.

У отца семья была сложнее, хотя я узнал об этом, только когда приехал в Советский Союз — в 27 лет. Оказывается, он был десятым ребенком в семье. Моя бабушка и дед по линии отца имели десятерых детей. Восьмерых похоронили: шестеро умерли в детстве, а двое — в возрасте 25 и 30 лет. До 1939 года дожили лишь двое — мой отец и его брат. Война привела к тому, что отец оказался на Западе, а брат — в Сибири. Вот так его родители остались без детей, произведя на свет десяток. При этом моя бабушка всегда призывала женщин не делать аборты. Наверное, она была сильной женщиной, я ее не знал.

Отец мой умер девять лет назад, а мама жива, хоть и в плохом самочувствии — у нее пошел 90‑й год жизни.

В США мои родители попали почти одновременно. Мама с сестрой и отцом — в 1949 году, а отец — в 1950‑м. Встретились они в Нью-Йорке, в украинской церкви. Отцу пришлось проучиться три года, чтобы получить возможность возобновить медицинскую практику, а мама все это время перебивалась на тяжелой работе. Потом отца в качестве стоматолога призвали в американскую армию и отправили служить в Германию — ведь он знал язык. Вот там они немного встали на ноги благодаря его зарплате.

Вернувшись в Штаты, родители переехали в городок Сиракузы — один из наиболее снежных во всей Америке. Это было время большого финансового бума. Тогда на самой черной работе можно было заработать за час, скажем, на 25 л бензина. А мой отец был хорошим стоматологом. Поэтому они довольно быстро построили средний домик, приобрели автомобиль, потом второй, много тратили на наше образование и путешествия. Кстати, недавно у меня разболелся зуб, я в Риме пошел к врачу, и он спросил: “Сколько лет пломбе?” Я ответил: “37. Ее еще отец ставил”. Он поверить не мог.

Священником меня сделала материнская молитва. Я сам узнал об этом в 45 лет, прочтя ее интервью в какой‑то украинской газете.

У моих родителей долго не было детей. Врачи говорили, что и не будет. Через 10 лет брака родители начали процесс усыновления, и мама в 34 года неожиданно забеременела. В церкви она дала обет: если родится здоровый мальчик, то станет священником. Мне она об этом никогда не говорила. Никогда ни к чему не склоняла. Просто молилась об этом и воспитывала нас с братом (он появился чуть позднее чем через год) с определенными моральными принципами.

Не все поддержали мое решение встать на путь священничества. Многие считали, что со мной что‑то не в порядке. Мой отец разными способами, иногда весьма конфронтационными, старался меня с этой дороги сместить. Окружение моих родителей и мои одногодки жалели меня — будто бы нормальный парень, хорошо учится, жаль человека, станет священником, бедненький. Я был исключением, которое подтверждает, что нет более сильного побуждения, чем материнская молитва. Даже если ты о ней не знаешь.

Целибат — одно из важнейших решений в моей жизни. На его принятие ушло 15 лет — я закончил семинарию в 23 года, а священником стал в 38. Меня никогда не покидало призвание стать им, но долго стоял вопрос: жениться или нет? Были отношения, которые могли эволюционировать в супружество. Даже, например, в 27 лет, когда я уже был уверен, что жениться не стану, сдал докторские экзамены, готовил диссертацию. Но вот пошел на одну вечеринку — и мир перевернулся с ног на голову. Потом все точно так же стремительно развалилось, и несколько лет я был сам не свой. Возможно, подобное даже не один раз в жизни случалось. Этот опыт заставил меня понять важные вещи человеческой жизни, не позволил мне стать черствым, закостенелым и дал понять, что все предначертано. Хоть я еще долго сомневался.

Сейчас, в 55 лет, конечно, уже легче, определенные процессы успокоились. За мной уже больше, чем передо мной.

Я счастлив, хоть у меня нет интимной любви, семьи, жены, детей. Зато есть очень много людей, которых я люблю и которые любят меня. Мое положение неженатого позволяет мне присутствовать во многих местах и ездить. Только за последние десять месяцев я был в 12 странах. Бедная была бы семья при мне таком — лишенная моего присутствия, моего внимания. Наука, которой я посвятил в Гарварде девять лет, тоже мало времени для семьи оставляла бы.

Я был единственным Борисом во всем городе. Из-за фильма, где одноименный персонаж играл монстра, меня тоже называли чудовищем. Был еще мультик времен холодной войны — там коротышка-кагэбист носил это имя, а секретарша у него была Наташа. Когда я представлялся, все обычно сразу шутили: “А как там Наташа?” Было время даже, когда я говорил родителям: “Не могли мне другое имя выбрать?!” Но потом осознал, что так меня легче запомнить.

Родители вообще не имели чувства неполноценности, не боялись говорить с нами по‑украински на улице, наш пес носил кличку галицкую — Бровко, а кошка была Муркой. На обед у нас всегда был галицкий суп, и в субботу мы ходили в школу украиноведения, а в воскресенье — в украинскую церковь.


Фото: Юрий Дячишин
Фото: Юрий Дячишин


В американской провинции нас воспитывали в галицких традициях. Мы росли под рассказы об украинской интеллигенции, нам прививали интерес к истории Украины, к ее культуре. Это была очень интересная жизнь, она цементировала ощущение сообщества, единства в то время, когда Запад развивал индивидуализм. В некоторых семьях дети бунтовали против этого родительского ощущения ответственности за Украину, а моя мама была таким педагогом, который демонстрировал нам красоту и богатство этой страны, культуры, духовности. Ей это стоило больших усилий. Родители вообще жили для нас. Я по сегодняшний день являюсь содержанцем своей мамы, даже дом во Львове куплен моими родителями.

Иосиф Слепой [кардинал, предстоятель УГКЦ с 1963 года] сыграл особенную роль в моей жизни. Именно после знакомства с ним в 1968 году я захотел поступить в семинарию, открытую им в Риме при Украинском католическом университете. Но сначала, по настоянию отца, надо было закончить светский университет — философский и биологический факультеты.

Унаследовав от родителя большую эффективность, я решил сделать это за два года вместо четырех. Я брал двойную нагрузку, и иной раз пары у меня были с 8:30 утра до 22:00 вечера. Летом и на каникулах я учился тоже, но все‑таки закончил университет на отлично с двумя дипломами. Потом три года в семинарии в Риме я жил вместе с патриархом Иосифом. Для меня, провинциального парня из американского городка, это открывало целые миры. Он, украинец, который боролся с главным вызовом ХХ века — тоталитаризмом — и победил, олицетворял для меня главные ценности.

Мы росли под рассказы об украинской интеллигенции, нам прививали интерес к истории Украины

Он был для меня примером, маяком в духовном направлении и путешествии, которое являлось не только украинским, а и универсальным. Мы, учащиеся из самых разных стран, становились в Риме семинаристами… Львовской епархии. Это было тогда нереальнее, чем готовиться стать семинаристом на Марсе. Нам даже виз туда [в Украину] не давали. Но он все равно говорил, что готовит нас на смену, а мы были слишком молоды, чтобы ему не верить.

Впервые я побывал в Украине 17‑летним. Мы с мамой и братом приехали во Львов с туристической экскурсией. Тогда нужна была отдельная виза на каждый город, и на мамину родину, в Золочев, мы просто сбежали. Свой дом мама даже не узнала сперва — ей не доводилось прежде проезжать мимо него на автомобиле. Чужие люди, которые там жили, испугались, что мы хотим дом забрать. А мама просто попросила поклониться стенам, где провела счастливое детство.

Для нее это было очень сильное переживание, хотя 34 года прошло. До сегодняшнего дня “вдома” она говорит о Золочеве.

А нам было важно наконец оказаться в украиноязычном городе и встретиться с семьей.

Разочарования в Украине у меня не случилось. Родители очень романтизировали свою родину. О сантехнике, конечно, не рассказывали. Когда она [сантехника] стала для меня реальностью, не было разочарования. Возможно, в том числе и потому, что мне было свойственно тяготеть к позитивному и не обращать внимания на негатив.

В 1988‑м я приехал на полугодовую стажировку в Киев, жил в общежитии и был очень счастлив. Гонял в гости к [поэту Ивану] Драчу и [поэту Дмытру] Павлычко, вращался в литературном бомонде. Одновременно я тайно входил в контакт со священниками грекокатолической церкви, которая тогда еще была в подполье, и писал об этом отчеты, которые лично вручил в 1988 году Иоанну Павлу II в Ватикане.

В то время я уже понял, что лед тут, в Украине, тронулся. Что надо оставаться и работать здесь. Тогда же я впервые задумался об университете — прототипе того, который Иосиф Слепой создал в Риме.

Моя родина теперь там, где люди. Я жил понемногу и в Польше, и в Италии, и в Канаде, в Америке, конечно. Я почти каждый месяц бываю в Бельгии. Я очень люблю Рим, имею сантимент к Варшаве.

Львов, университет, дом родителей — особые места для меня.

Сейчас много времени провожу в Париже. Я все время с чемоданом. Но все это не география для меня, а антропология и социология.

Я смотрю на происходящее в Украине со страхом и надеждой. Я осознаю чудовищность войны и опасность дальнейшего ее развития, при котором жертвы будут уже исчисляться не сотнями, а тысячами. Я предвижу травмы, которые она нанесет всем нам — даже тем, кто просто не спал ночами за чтением новостей. Но я также вижу, как жертва Небесной сотни изменила людей и заставила их отойти от банальностей и пресловутого украинского “моя хата з краю”.

Надеюсь, что мы это не разменяем,— слишком дорога цена.

Спецпроект подготовил Роман Фещенко

Материал опубликован в НВ №30 от 21 августа 2015 года

Комментарии

1000

Правила комментирования
Показать больше комментариев

Последние новости

ТОП-3 блога

Фото

ВИДЕО

Читайте на НВ style

Статьи ТОП-10

Подписка на новости
     
Погода
Погода в Киеве

влажность:

давление:

ветер: