Беседа с художником Тиберием Сильваши

Идеи маслом

12 декабря, 2014
Тиберий Сильваши, один из самых известных отечественных художников за рубежом, рассказывает о качестве идей в современном украинском искусстве и ажиотаже вокруг него в Лондоне 

Тиберия Сильваши часто называют классиком украинской абстрактной живописи, при этом уже лет 30 ему удается быть актуальным в современном искусстве. К тому же Сильваши, хоть и не продает свои картины на международных аукционах, тем не менее стабильно входит в первую десятку самых дорогих отечественных художников.

Его полотна востребованы среди западных коллекционеров живописи, и он нередко выставляет их в Европе. Вот и встреча Сильваши с НВ произошла после его возвращения с открытия большой выставки украинских художников в знаменитой лондонской галерее Saatchi Gallery — той самой, откуда начался взлет одного из самых дорогих художников современности Дэмиена Херста и многих других его успешных коллег.

Сильваши беседует с НВ в своей мастерской, расположенной на последнем этаже обычной киевской многоэтажки на улице Антоновича — здесь высокие потолки и естественный свет, падающий из мансардного окна. “Эта квартира изначально была спроектирована под художественную студию”,— объясняет художник, пока готовит кофе.

— Как приняли украинских художников в Saatchi?

— Больше всего я боялся, что выставка заинтересует только украинцев, живущих в Лондоне. Но на открытии были в основном англичане, причем людей пришло столько, что через полчаса мы с [художниками] Александром Соловьевым и Александром Ройтбурдом побыстрее покинули галерею.

На следующий день тоже было немало людей — в каждом зале по 10–15 человек, в основном молодые люди, которые зарисовывали работы и фотографировали их. Не себя на их фоне, как это сейчас модно, а именно работы. Это было совершенно удивительно: они сидели на полу, что‑то рисовали, подходили и смотрели, как это сделано.

— Насколько вообще украинские художники вписаны в современное искусство?

— Вполне. Время, когда мы оглядывались на кого‑то, прошло. Есть некоторые технические сложности — многие современные произведения требуют серьезных финансовых вложений, но с точки зрения качества идей мы абсолютно на мировом уровне.

Долгое время у нас не было естественного развития в искусстве. Были единичные фигуры, но отсутствовали рефлексия и критика, поэтому о них мало кто знал. В советское время если художник делал что‑то необычное, на него в лучшем случае не обращали внимания, а в худшем — объявляли сумасшедшим. Например, у нас был совершенно замечательный перформансист Федор Тетянич, но тогда даже понятия перформанса не было. Искусство у нас существовало параллельно обществу: художники жили своей жизнью, а общество — своей.

Сейчас по многим параметрам мы выравнялись с остальным миром. Но первыми уже, наверное, никогда не станем. За искусством всегда невидимым щитом стоит экономическая мощь страны, и пока Украина будет страной третьего мира, мы будем художниками страны третьего мира.

Фоторастяжка2


© Тиберий Сильваши via Facebook

— Вы ведь идеолог известной в 90‑е художественной группы Живописный заповедник, куда входили Анатолий Криволап и Александр Животков. Расскажите, как начиналось современное украинское искусство?

— В середине 1980-х спонтанно возникли две художественные группировки — Парижская коммуна и Живописный заповедник. Художник Александр Клименко нашел пустующий дом на улице Михайловской в Киеве. К нему присоединились Александр Гнилицкий, Василий Цаголов, Александр Соловьев и другие, они назвали свою группу Парижская коммуна [это старое название улицы Михайловской]. Группа занималась фигуративной живописью, наполненной культурными цитатами, ссылками на мифологию.

Меня больше интересовала работа с цветом, и я начал искать художников, которые были бы близки мне по идеологии. В результате в 1992 году образовалась небольшая группа: я, Анатолий Криволап, Александр Животков, Николай Кривенко и Марк Гейко. Название для группы придумал один мой друг, тоже художник, у которого я всегда останавливался в Париже. Посмотрев наши работы, он с удивлением сказал: “Слушай, это же заповедник, такого больше нет!” Позже я узнал, что параллельно в разных уголках планеты возникали группы, работающие с аналогичными идеями — та же нью-йорская Radical Painting.

Мы все были близки к абстракции. У кого‑то было больше цвета, у кого‑то меньше, кто‑то работал с фактурой, кто‑то — нет. У каждого была своя внутренняя программа, но при этом мы сознательно перебрасывали условные мостики к прошлому — художникам, которые работали в 1960‑х, к авангарду 1910–1920‑х годов и еще дальше — к иконе и сакральной живописи.

— А почему Живописный заповедник распался?

— Еще когда мы создавали Заповедник, я говорил, что любая группа может существовать пять лет или пять выставок. Рано или поздно внутренние принципы, по которым художники объединяются, начинают противоречить их потребностям. Так и получилось: группа приобрела определенный статус, а с ней статус приобрел и каждый из нас, а потом мы отправились в одиночные плаванья.

90‑е годы были временем синхронизации с процессами, происходившими на Западе. Мы заполняли в украинском искусстве то, что было пропущено за годы советской власти, и то, что искусство на Западе прошло естественным путем. Только после этого в Украине начали появляться современные течения.

Фоторастяжка3

— Можно ли сегодня создать в искусстве что‑то революционное?

— Кажется, что все уже сделано и изобретено. Сейчас под сомнение ставят сам термин искусство. Наверное, один из самых главных вопросов, который художник должен решить для себя: какова же функция искусства в сегодняшнем мире? Существуют эпохи, когда даются ответы, и эпохи, когда задаются вопросы. Мы живем в эпоху вопросов, и это гораздо важнее.

— То есть у вас нет ответа на вопрос, какова сейчас функция искусства?

— Боюсь, однозначного ответа у меня нет. Я уже 20 лет задаю этот вопрос умным людям, и никто не смог на него ответить. Единственное, с чем все согласны,— функция искусства сильно изменилась. Оно стало общеуместным, мы потребляем искусство и все время хотим чего‑то нового. Знаете, в 1950‑е годы было популярно выражение: скоро каждый станет художником. Так вот, оказалось, что это не о том, что любой сможет создать произведение искусства, а о том, что зритель становится частью замысла художника. Ваша интерпретация искусства зависит от опыта, культурного багажа, от того, как вы прожили свою жизнь.

— В одном из интервью вы говорили, что всю жизнь пишете одну картину. О чем она?

— Это такое фигуральное выражение. Живопись, как я ее представляю, это процесс, где персональное творчество конкретного художника является частью некоего большого процесса. Я занимаюсь живописью как ритуалом, каждый день. Неважно, что ты пишешь, неважно, какое настроение, неважно, есть ли вдохновение.

Фоторастяжка4

© Тиберий Сильваши via Facebook

— Насколько события, происходящие сейчас в стране, отражаются на ваших работах?

— Когда я закрываю двери мастерской, гражданин Сильваши остается за ее пределами. Конечно, все, на что я реагирую вне мастерской, отражается каким‑то образом в структуре произведения. Но мне никогда не хотелось транслировать вещи — они должны быть скрыты за пеленой краски. Для меня честнее и более органично участвовать в благотворительных аукционах, чем отражать события в своих работах.

— Вы один из самых дорогих украинских художников, но при этом сознательно не принимаете участия в коммерческих аукционах. Почему?

— Какие бы деньги мы ни получали на аукционах, они все равно лейтенантские. Система искусства диктует правила игры, а мне не хочется в них играть. Я предпочитаю в этой ситуации оставаться свободным и не включаться в гонку.

Автор: Елена Геда

Фото: Александр Медведев / НВ, Тиберий Сильваши via Facebook

Материал опубликован в №30 журнала Новое Время от 5 декабря 2014 года

Комментарии

Комментарии

1000

Правила комментирования
Показать больше комментариев