11 декабря 2016, воскресенье

Трудно быть русским

комментировать
К такому выводу в конце своей жизни пришел великий русский писатель Юрий Нагибин. Но почему?

8 января 1947 года из Москвы в Киев пришла телеграмма от Йосифа Сталина: «Спасибо за доверие всем товарищам избирателям, которые выдвинули мою кандидатуру. Соглашаюсь баллотироваться в Верховную Раду Украинской ССР в Сталинском избирательном округе № 2 в городе Киеве». Это был ответ генералиссимуса киевлянам на «их» инициативу выдвинуть Сталина кандидатом №1 в украинский парламент. 

Жить и работать в Киев Сталин не переехал. Просто был совершен определенный большевистской религией ритуал, который был также повторен и в 1951 году. Тогда вместе со Сталиным в Верховный Совет УССР были избраны Вячеслав Молотов, Лазарь Каганович, Никита Хрущев. (Я далек от политики, но нынешняя Рада мне нравится все же больше).


-

Митинг в поддержку кандидата в депутаты Верховного Совета УССР И. Сталина. Киев, 1951 г.

Как раз в эти годы, правда в Москве, выборы в Верховный Совет СССР, в Сталинском избирательном округе освещал газетный репортер, писатель Юрий Нагибин. Писал с огоньком. Например, как на избирательный округ с песнями и танцами пришли цыгане, желая всем табором отдать голоса за своего кандидата. (Не спрашивайте меня за кого именно). Там же трогательная история о том, как летчик, инвалид, герой войны приполз на обрубках к избирательной урне, чтобы отдать свой голос (и снова не спрашивайте меня за кого).

Годы спустя Нагибин вспоминает свой тогдашний разговор с редактором газеты, куда он писал эти нежности:

- Скажите, что-нибудь из этого все-таки было? – спрашивает редактор.

- Как вы считаете, могло быть? – отвечает Нагибин.

- Но мы же могли сесть….  

Нагибин заключает: «Но не только не сели, а еще и премиальные получили».

В очень поздних своих воспоминаниях Нагибин сказал:

«Если ты в то время не совершил предательства, не доносил – устно и письменно, телефонно,- если нет хоть одного человека, которому ты принес хоть какое-то зло, то в конце концов ты лишь растлевал свою собственную душу».

Об этом и многом другом в выдержках из Дневника Нагибина, который он вел начиная со Второй мировой войны. Анонсирую их парфеновской печатью: «То без чего нас невозможно представить, еще трудней понять». (Л.Парфенов (с)) Ну не нас, а их.

14 марта 1942 г.

Приехал с передовой инспектор по комсомолу. Рассказывал, что на переднем крае нет никаких укреплений. Так, только шалашики стоят из еловых веток. Он разводил руками:

– Ведь какие ленивые ребята, окопаться не хотят! Это черта русского народа: не ценить свою жизнь. Слишком нас много – подумаешь, десятком меньше, десятком больше. Все мы слишком взаимозаменимы. Тем, кто думает, что мысль эта абстрактна, поскольку ничего подобного не может быть в психологии каждого отдельного человека, нужно учесть, что это чувство не столько врожденное, сколько воспитанное в нас государством.

23 марта 1942 г.

Люди – бойцы и командиры – конечно, в тысячу раз лучше, чем они же были в гражданской жизни; душевнее, грустнее, мягче. Вчерашний бандит и громила здесь, под давлением ожидания близкой смерти, обретает поэтическую мягкость обреченности. Надо видеть эту склонность к дружбе, откровенности, мужество, с которым они идут на смерть, но в то же время помнить, что, сними с него военную форму, и он превратиться в себя прежнего. Будет бить по головам людей на улицах, матюгаться, хвастаться, скандалить и хлестать водку. Поэтому не стоит прислушиваться ко всем этим патетическим возгласам: «Какие люди!», «Вы посмотрите, какие люди!», «Есть ли где такие люди!»… Дайте кончиться войне, тогда и увидим, кто есть кто. Русский человек прекрасен на войне, потому что смерть рождает у него не страх, а покорную грусть и старинное «не поминайте лихом».

1954 год (дата не указана)

Мама считает, что я – ничто, а она – «мать Нагибина».

Мама считает, что я – ничто, а она – «мать Нагибина»

1959 год (дата не указана поездка во Львов)

Шофер такси, везший нас на кладбище, рассказывал всякие страшные истории о бандеровцах, которые бесчинствуют среди крестов и могил: грабят, насилуют, убивают. Нас никто не ограбил, не изнасиловал, не убил, хотя вели мы себя довольно шумно: пили коньяк на могиле Ивана Франко и той девушки, что умерла на ложе в первую брачную ночь. У часовни, хранящей прах Бачевского, знаменитого фабриканта ликеров, мы сделали еще один привал и были замечены милиционерами. Нас разделяла кладбищенская решетка. Милиционеры поглядели-поглядели и пошли от греха подальше. А мы в другом, глухом конце кладбища перелезли через ограду и вышли на окраину города.

9 октября 1968 г.

Мне вспомнилось, как наши журналисты грабили магазин какого-то еврея возле бульвара Пуассонье (Франция, Париж). Тюками выносили шубы из заменителей, нейлоновые рубашки и носки, дамские костюмы из поддельной замши и кожи, обувь из синтетики, а платили как за один галстук или майку. А когда мы уезжали из Гренобля [зимние олимпийские игры], они с корнем вырывали выключатели, штепсели и проводку в отведенных нам квартирах, совали в рюкзаки бутылки из-под шампанского, оборудованные под настольные лампы, отвинчивали дверные ручки, розетки, замки, пытались выламывать унитазы. До этого они обчистили столовую, не оставив там ни солонки, ни перечницы, ни уксусницы, ни соусницы, ни бумажной салфетки. Но ни одному из них не было отказано в чести представлять нашу родину на [летних] Олимпийских играх в Мексике [1968 год].

3 сентября 1972 год

Я долго думал, что в Жене [Евтушенко, поэт] есть какая-то доброта при всей его самовлюбленности, позерстве, ломании, тщеславии. Какой там! Он весь пропитан злобой. С какой низкой яростью говорил он о ничтожном, но добродушном Роберте Рождественском. Он и Вознесенского ненавидит, хотя до сих пор носится с ним, как с любимым дитятей; и мне ничего не простил. Всё было маской, отчасти игрой молодости.

2-3 ноября 1975 г.

Мама умерла. Неужели ничего больше не осталось от мамы? Этого не может быть. Что-то осталось и витает здесь, и видит нас и наше горе. Иначе такой пустоты не выдержать.


jkvas1hplj8

Я потерял совсем немного, всего лишь слово «мама». Я потерял все.

16 июня 1978 г.

…шорты, все еще непривычные для моих соотечественников, не только юных, но и старых. Увидев меня от своей будки, вахтерша дома отдыха строителей заорала:

– Ишь срамотища! Старый мужик, а бесстыжий! Чего задницу заголил?

Надо сказать, что шорты у меня длинноваты. Сама же сидит в куцем сарафанчике, и страшная, необъятная грудь выпирает даже из подмышечных разрезов, а толстые вены просматриваются не только на икрах, но и на ляжках. Но считается, что она одета прилично. Правда, в добрые сталинские времена на Крымском побережье женщинам в сарафанах не позволяли даже в волейбол играть. На редкость чистое и целомудренное было время. Сейчас куда свободней, но до шортов мы еще не дошли. Крепко сидит татарщина в русской душе.

27 ноября 1982 г.

Посмотрел «Трехгрошовую оперу» Брехта в постановке [Юрия] Любимова. Это несравненно лучше, чем «Дон Жуан», хотя в общем-то ширпотреб. Всех безмерно радует, что актер обозначает разницу между Гитлером и Сталиным лишь формой усов.

Если же кончать не только тех, кто берет взятки, но и тех, кто их дает, то надо ликвидировать все население страны  

1 декабря 1983 г.

Расстрелян директор крупнейшего Елисеевского магазина. Директор Смоленского гастронома застрелился сам. Еще трое выдающихся московских гастрономических директоров арестованы. Есть и достижения: снижены цены на бриллианты, меха, ковры и цветные телевизоры определенных марок, которые никто не брал, потому что они взрываются. Последнее – просто накладка. Что-то перепутали. Зато по некоторым «ракетам» можно смотреть третью программу. Вообще, за торговлю взялись крепко. Но если подымать ее таким образом, то надо расстрелять всех, без исключения, директоров, завмагов, даже овощников из пустых смрадных палаток, потому что все воруют. Не забыть и пивников, почти официально разбавляющих пиво. И, разумеется, всех работников общественного питания. Если же распространить этот метод лечения общества на другие сферы, то надо казнить врачей, в первую голову хирургов, получающих в лапу за любую операцию, ректоров университетов и директоров институтов, а также членов приемочных комиссий – без взятки к высшему образованию не пробьешься, прикончить надо работников ГАИ, авторемонтщиков, таксистов, театральных, вокзальных и аэропортовских кассирш, многих издательских работников, закройщиков ателье, жэковских слесарей и водопроводчиков, всю сферу обслуживания. Если же кончать не только тех, кто берет взятки, но и тех, кто их дает, то надо ликвидировать все население страны. 

10 декабря 1983 г.

Снова на первых страницах центральных газет напряженно и пусто улыбаются заурядные, тусклые лица каких-то мифических «передовиков». Да ведь всё это было, было, десятилетиями улыбались герои труда, и всё пустели магазины, все падала производительность, все ниже становилось качество продукции и все длиннее хвосты очередей, и докатились мы до уровня слаборазвитых стран, торгующих не изделиями, а содержимым недр. Воистину: ничего не забыли и ничему не научились. Неужели дело настолько плохо и положение так безвыходно, что ничего не остается, как повторять убогие, давно скомпрометировавшие себя сталинские ухищрения?

18 июня 1985 г.

А ведь ничего не изменилось со сталинских дней, кроме того, что властям неохота сейчас сажать. Ибо законом мы так же не защищены, как во времена Иосифа-строителя.

2 ноября 1985 г.

Видел восьмидесятилетнего [драматурга Иосифа ] Прута, он сидел в приемной банка и читал без очков статью о себе в «Советском экране». Он едет в Швейцарию на традиционный сбор школьных друзей. Почему-то Прут кончал школу в Швейцарии. Начали они встречаться в 1960 году, тогда их было тридцать шесть, сейчас осталось шесть. Как мило и трогательно прильнули органы безопасности к этой дружбе.

18 августа 1986 г.

О чем вообще можно писать после Чернобыля? О Чернобыле. Но ведь это грешно, если не по-дантовски. А так не выйдет. Вся страна в целом распадается на чернобыльский лад. Идет неудержимый распад материи и расход духовной сути. Впрочем, одна женщина сказала, что подорожание колбасы на двести процентов пострашнее Чернобыля.

P.S.

В конце своей жизни (умер Нагибин в 1994-ом) Нагибин написал повесть Тьма в конце тоннеля. В самом финале Юрий Маркович (Кириллович) попытался проанализировать не прошлое, а будущее свой страны. То будущее, по соседству с которым мы с вами и живем: 

«Люди  часто спрашивают - себя самих, друг друга: что же будет?  Тот же вопрос задают нам с доверчивым ужасом иностранцы. Что же будет с Россией? А ничего, ровным  счетом  ничего. Будет все та же неопределенность, зыбь, болото, вспышки дурных страстей. Это в лучшем случае. В  худшем - фашизм. Неужели это возможно? С таким народом возможно все самое дурное.

…..Как хочется поверить, что есть выход! Как хочется поверить в свою страну!»

P.S.S.

Нагибин Кирилл Александрович, отец Юрия, был расстрелян на реке Красивая Меча в 1920 году «за сочувствие мужикам», восставшим с голода крестьянам. В этот же год родился Юра. Имя отчество « Маркович» писателю досталось от отчима Марка Левенталя. Долгое время Нагибин принимал его за своего отца (еврея по национальности). За что порой страдал от случаев припадка советского антисемитизма у сограждан. Последнюю свою в жизни повесть Тьма в конце туннеля Нагибин закончит фразой: «Трудно быть евреем в России. Но куда труднее быть русским».

Комментарии

1000

Правила комментирования
Показать больше комментариев
Если Вы хотите вести свой блог на сайте Новое время, напишите, пожалуйста, письмо по адресу: nv-opinion@nv.ua

Мнения ТОП-10

Читайте на НВ style

Последние новости

Подписка на новости
     
Погода
Погода в Киеве

влажность:

давление:

ветер:

Все материалы раздела Мнения являются личным мнением пользователей сайта, которые определены как авторы опубликованных материалов. Все материалы упомянутого раздела публикуются от имени соответствующего автора, их содержание, взгляды, мысли не означают согласия Редакции сайта с ними или, что Редакция разделяет и поддерживает такое мнение. Ответственность за соблюдение законодательства в материалах раздела Мнения несут авторы материалов самостоятельно.