23 июля 2017, воскресенье

Тридцатилетний ветеран

комментировать
Год назад демобилизовался. Перед этим год провел на фронте. Должен был уже отойти. Но нет — продолжает воевать, непонятно с кем. Не знаю, стоит ли говорить о потерянном поколении, но о потерянных судьбах приходится

К таким взглядам быстро привыкаешь. Понимаешь, что за остротой прячется растерянность, а за резкостью — отчаяние. Понимаешь, что потом ему долго придется успокаиваться. А успокоившись, он и не вспомнит, почему завелся, о чем говорил. Но сейчас он на взводе, сейчас он обязан доказать всему миру, что мир ошибается, еще как ошибается. Поэтому взгляд такой острый, лоб наклонен, как у боксера, а осанка — боевая: он всем объяснит, как они ошибаются.

Год назад демобилизовался. Перед этим год провел на фронте. Должен был уже отойти. Но нет — продолжает воевать в тылу, непонятно с кем. Постоянно говорит о своей бригаде, всюду вспоминает “своих пацанов”, защищает их, даже если никто их не трогает, гордится ими. Понятно, что все самое важное для него осталось там — в бригаде. Самое серьезное и настоящее. А тут все вызывает недоверие. Политики. Журналисты. Активисты. Пассажиры в метро. Почему они в метро, а не там — в бригаде? Что они могут знать о его опыте и его правде? Ничего. Почему же тогда не спрашивают? Ведь он готов рассказать. И рассказывает о ней, своей правде, на каждом шагу, даже если никто его не просит. А обычно никто и не просит. И от этого взгляд становится еще жестче, еще резче. Со стороны кажется, будто он постоянно пытается затеять драку. На самом деле так и есть. И драка часто не начинается лишь потому, что против него ни у кого ничего нет — ветеран, воевал, все видим, все понимаем. Хотя он остается уверенным, что никто ничего не понимает. Короткая стрижка. Новая куртка. Тридцать лет. Участник боевых действий.

Все самое важное для него осталось там — в бригаде. А тут все вызывает недоверие. Политики. Журналисты. Активисты

Помните, как летом 14‑го все заговорили о новом потерянном поколении, терявшемся фактически на глазах, о фронтовиках, будущих ветеранах, которых ждали в тылу, о том, куда они должны нести военную правду, как должны жить. Тогда немало говорили о возможных психологических проблемах, о поствоенной адаптации, о необходимости общественной поддержки. Но вряд ли кто‑нибудь действительно понимал, о чем говорит. Опыт войны есть или личный, или его нет вообще. Прочитанное в книгах все-таки является литературным опытом. А что мы знали тогда о войне, весной-летом 14‑го? Какие‑то рассказы старших, знакомые “афганцы”, войны в соседних странах. Но все понимали, что теперь это станет частью общего опыта. Вот и говорили об адаптации и психологах, не совсем понимая, что же эти психологи должны делать. Но то, что они понадобятся, откуда‑то знали все.

Спустя три года именно так все и случилось. Сколько людей прошли через окопы? Сколько украинцев за это время держали оружие в руках? Насколько легко и комфортно им теперь без него? Реальность оказалась не то чтобы хуже ожиданий, она стала именно такой печальной и трагичной, как и ожидалось. Не знаю, стоит ли говорить о потерянном поколении, но о потерянных судьбах просто приходится. Особенно, когда сталкиваешься с этим лично. А лично сталкиваешься с этим постоянно.

У моего знакомого проблемы с психикой начались еще в 14‑м. Хотя он, судя по рассказам, по‑настоящему и не воевал. Но ему и этого оказалось достаточно. Другой знакомый вернулся тогда же, в 14‑м, и продолжает спокойно преподавать. И меньше всего похож на ветерана. Хотя ветеран. И таких знакомых все больше, а мы — те, кто форму так и не надел, по крайней мере, пока, — слушаем их истории, пытаемся чем‑то помочь. Потому что помогать нужно. И поддерживать нужно. Да и просто слушать.

Война никуда не делась, она и не думает заканчиваться. Нам и дальше жить с ней и со всеми, кто через нее прошел. Потому что на самом деле мы — одно поколение, и кто где завтра окажется, не стоит даже загадывать. Война, как ржавчина, въелась слишком глубоко в обшивку жизни, чтобы не замечать ее, чтобы перекладывать ответственность за нее на кого‑то постороннего.

Другое дело — чем ты реально можешь помочь? Вот он стоит и агрессивно о чем‑то просит: моим пацанам, говорит, нужно помочь. “Ты понимаешь? — говорит.— И никто не помогает. Никто к ним не ездит. Ты понимаешь?” “Понимаю”,— отвечаю я. Но он не слушает и продолжает повторять, что к пацанам никто не ездит, никто не помогает. А я припоминаю, что мы ездили к ним год назад, прошлой зимой. Именно к ним. Вспоминаю, но ничего не говорю. Он все равно не слушает. Пусть говорит. Можно будет взять потом телефон пацанов и еще раз к ним съездить.

Колонка опубликована в журнале Новое Время за 24 марта 2017 года. Републикация полной версии текста запрещена

Комментарии

1000

Правила комментирования
Показать больше комментариев
Если Вы хотите вести свой блог на сайте Новое время, напишите, пожалуйста, письмо по адресу: nv-opinion@nv.ua

Мнения ТОП-10

Читайте на НВ style

Последние новости

Подписка на новости
     
Погода
Погода в Киеве

влажность:

давление:

ветер:

Все материалы раздела Мнения являются личным мнением пользователей сайта, которые определены как авторы опубликованных материалов. Все материалы упомянутого раздела публикуются от имени соответствующего автора, их содержание, взгляды, мысли не означают согласия Редакции сайта с ними или, что Редакция разделяет и поддерживает такое мнение. Ответственность за соблюдение законодательства в материалах раздела Мнения несут авторы материалов самостоятельно.